Виктор Бакин. Еду я на Родину…

Шалыгу надумал навестить…

Пешком бы, наверное, надо потрудиться, не в суете, не в заполошной маете пройтись по проселочным дорожкам родной стороны: посбивать, помозолить изрядно ноги, потереть рюкзачными лямками до красных полос плечи, истоптать башмаки по логотинам и взгоркам, поскотинам и березникам, луговинам и вырубкам, помокнуть под теплым грибным дождиком, пожариться на солнышке на песчаном откосе случайной речушки с пескариными стайками на мелководье, обветриться до красноты на щеках, до соленых белых бровей. И, если получится, подумать — вдумчиво, самокритично — о сегодняшнем житье, оглянуться внутренним взором — на дни, давно минувшие, на людей, давно ушедших. И помянуть их добрым  словом, наглядным случаем или конкретным примером.

Но другие времена случились на дворе, другие скорости, правила и порядки.  И потому, как вошло уже невольно в привычку, все больше налетом, вбегутки. Прости уж, Родина, своих скороходов. Может, когда и выпадет по иному, по-верному — посидеть рядком, поговорить неторопливо, складно…

По старому Юрьянскому тракту — минуя по разбитому трещинами и яминами асфальту село Загарье с обезглавленным остовом древней кирпичной колокольни, потом деревню Ложкари с нетипичным для вятской глубинки двухэтажным панельным жильем, следом скоро Пестерово, сонно лежащее черными разваливающимися хатками по правую руку, — примерно на пятидесятом километре есть незаметная повертка в сторону. Изрядно разбитая колеей в глиняную жижу грунтовка ведет далее — мимо печальных березок-одиночек, посбоку рукотворного кипрейного поля, засеянного умелым пчеловодом-кочевником, мимо обширных черемуховых зарослей — единственной, пожалуй, приметной памятки о некогда стоявшей здесь деревне Сустигалово — в низину, по которой течет то ли речушка, то ли ручеек, накрытый для проезда ненадежным бревенчатым настилом. Но  дальше торной дороги уже нет — дальше только скромная тропочка, пробитая в густом самосеве вымахавшего в два человеческих роста неистребимого борщевика.  Скоро она выведет на просвет, на обочину старого леса, а слева окажется полянка, зарастающая молодым сосняком и в иные годы весьма богатая на крепкие маслята. Остается еще немного пройти вперед, метров двести-триста, пересечь узкую полоску березника, сплошь подернутого по краям кустарником, и перед глазами откроется обширная луговина, вся в бурном разнотравье, только где-то далеко-далеко впереди ограниченная темными стенками лесков.

Привольно как здесь, потому и дышится полной грудью. И сердце заходится сладостным волнением. А какое взору умиление на всю окрестную красоту: в любую сторону повернись — везде даль неохватная, безбрежная. И небо — без края…

Многое множество в России, возможно, таких мест — и раздольных, и природными красками богатых. Но для меня нет дороже этого заброшенного земного пустырька, потому что здесь Шалыга —  колыбель моих предков, рода Бакиных.

Не дознаешься теперь наверняка, не наведешь точной справки по историческим архивам, откуда есть пошло изначально это непривычное современному слуху название. Погадать только можно, обратившись к толковым книгам, выбрать, что на душу ляжет. А словари в один голос утверждают, что шалыга — это округлая верхушка чего-либо, темя, макушка, плешь… Вот, пожалуй, сразу и окончательная разгадка вопроса: самое возвышенное место в округе выбрал первый поселенец для нового жилья, отсюда и пошло именование будущей деревни. Хотя на Вятке обозначали этим словом и плеть, кнут, погонялку (отчего попа шутливо называли шалыганом: будто бы он встарь на исповеди вразумлял и исправлял мирян шалыгою, плеткою…), и трезвон в колокола.

Есть, впрочем, еще одна версия, почти фантастическая. Известно, что заселяли наши земли северяне, выходцы из той же Новгородчины. А там, да еще в Твери у мужиков издавна была в чести игра в шалыгу: в мяч,  набитый тряпьем и шерстью, который всеми правдами-неправдами следовало загнать в «город соперника», означенный камнями или охапками хвороста. Правил особых не существовало, да и кто бы их стал тогда соблюдать, численность участников и свобода их действий не ограничивались. И потому две группы нередко вдребезги пьяных молодцов, гоняя шалыгу, не забывали периодически лупить друг друга по «мордасам». Как знать, может, один такой «праздношатающийся футболист» и пожаловал однажды к нам, осел на постоянное местожительство и затеял любимую игру уже среди новых соседей? А они в ответ прозвали его Ванька-шалыга…

Как бы там ни было на самом деле, а деревенька с таким броским названием, приписанная к Кокинскому сельсовету Верховинского района, как могла жила-здравствовала до середины прошлого века. Обнесенная нехитрой оградой, с обеих сторон имела она ворота под два метра, одну общую широкую улицу, с правой стороны которой прямо посередочке стояли два добротных дома: один — Евтея (по-простому Евти) Бакина, моего прадеда, другой, поновее — его сына, моего деда Ивана Евтеева, родившегося в 1896 году, прошедшего с ранениями руки и ноги первую войну с германцем и сложившего остриженную голову во время второй. В недальних Баранцах, на самом въезде в поселение, на плите у подножия обелиска скорбного воина означено более десяти Бакиных, не вернувшихся с фронта Великой Отечественной. Есть среди них и фамилия деда, только с отчеством отчего-то напутали, написали – Иван Евстигнеевич. В Книге Памяти, в томе 14 повторена та же ошибка — «…Бакин Иван Евстигнеевич, 1896 г.р., из д. Шалыга Кокинского с/с, красноармеец, стрелок в/ч п/я 1426-«У», в сентябре 1942 года пропал без вести…»

Вся в тополях и черемуховом цвете, имела Шалыга по своим околицам две речушки. По одной — Сустигаловке — проходила граница угодий с соседней деревней, на другой — Цирковщине — купались и ловили по омутам самодельными тряпичными саками больших желтовато-серых налимов. И окрестные леса были грибные, ягодные — брали исключительно белые, красноголовики, в осинниках черники полно, корзинами несли.

Впрочем, особинка и главная привлекательность заключалась совсем в ином: немного наискось от дома деда Ивана, по задумке его старшего брата  Василия поставили однажды мужики настоящие качели-карусели, на которых не только у малых ребятишек, даже у взрослых дух захватывало, сердце в пятки катилось. Восемь человек попарно могли на этих сиденьях уместиться. И едва устроятся — пошла потеха, шум и визг. Только крепче за поручни держись, когда двое дежурных парней, поплевав для куражу на мозолистые ладони да озорно подмигнув иной молодухе, начала медленно, а потом все убыстряя и убыстряя ход, начинали основательно раскручивать всю эту массивную механическую конструкцию.

На Пасху, на Троицу, на иной какой православный памятный день или в выходное воскресенье собирался в Шалыгу  народ со всех ближайших деревень. И пели, и плясали, и на гармошке играли. Случалось — дело молодое, горячее — и задирались, так что рубахи по швам и музыка наземь. И старухам шепотков-пересудов хватало потом на месяц, на два…  А не хочется сегодня на карусель, или голова закружилась, щечки побледнели — другое притягательное занятие есть невдалеке: можно на пруд сходить, на плотах или лодках покататься. Для этого развлечения глубокий лог перед Кокино, до которого напрямки сущий пустяк — километра три,  был специально перегорожен, дождевая вода и холодные ключи с весны заполняли все рытвины и провалы, и в итоге получалось изумительное место для отдыха.

Впрочем, песни, пляски и веселье — это попозже, на шумных вечерках, а с утра в праздник — непременно в церковь. Ближайшая Крестовоздвиженская — в селе Анкушино, до которого, конечно, тоже топать и топать, но все же не как до Березова,  в два раза короче путь. В двадцатые, в начале тридцатых годов мой отец еще совсем малец был, но до сих пор помнится ему, как все расстояние преодолевала ребятня босиком или в лаптях, и только непосредственно перед храмом надевали ботиночки. Чтобы поберечь, не запачкать, не износить раньше срока. А как вернулся его родитель однажды с заработков и привез с Урала в подарок велосипед, уже на этой колесной технике лихо до церкви летал…     

На заработки Иван Евтеевич с товарищами нередко отправлялся. Все больше к северным соседям — в Коми. Запряжет пару лошадок и подрядится практически на всю зиму развозить грузы из района по деревням. Что предложат, за то и брался безотказно.  Да и какой отказ, детей-то уже вон — шестеро: три парня, три девки — всем подавай рубашки, штанишки, пальтишки, платьица. А где деньги взять? Колхоз «Восток», куда загнали подневольно все шалыговское население,  сам беднее нищего. Даже когда его с Сустигалово слили — это называлось ученым словом «укрупнение» — и сменили поспешно вывеску на «Север», хрен редьки оказался не слаще. Ничего не изменилось. Потому большинство мужиков в деревне не только пахали, сеяли и косили, но непременно имели в руках какое-либо дополнительное ремесло. Вот брат деда, Василий Евтеевич Бакин, и кузнецом был, и плотником знатным, и печи из глины бил. Сколько изб в округе поставил — сразу и не сосчитаешь. А войну портным прошел, может, потому и вернулся живым, невредимым… Сам же дед Иван к столярному делу больше охоты имел. Летом грабли, косовища наделает — и на Иванов день на ярмарке в Монастырщине продает, а зимними вечерами опять же лыжи мастерил, детские санки, сани…

Супружница его, моя бабка Елена Васильевна, происходила из деревни Шалабаны (от Шалыги напрямки будет километров шесть-семь, не более), из семьи Киселевых.  Три брата ходили у нее в защитниках — Петруня, Степан и Егор. Да и отец, Василий Кузьмич, не упускал случая побаловать единственную дочку: начнет босяки и лапти плести — в этом был он большой мастер — первая обновка ей непременно, зимой валенки катает — самая мягкая пара тоже для Леночки… И работать мог до одури, и выпить был не простак, и наряжаться любил в броское, яркое. Красная рубаха и сгубила однажды этого веселого человека. Припер его к огороду свирепый колхозный бык, переломал рогами все ребра. Окровавленного, теряющего сознание, снесли отца в избу переполошившиеся сыновья, за врачом кинулись в Березово. Да что толку? Помучился, пострадал с этими страшными ранами старик около суток и отошел тихо к Господу…

И у его сыновей трагически судьба сложилась. Петр еще совсем молодым умер, Егор на фронте в сорок четвертом пал смертью храбрых, а Степан, которого силком женили на нелюбимой, но с богатым приданым девице, пошел скоро в протест и задавился на ремне от гармони. Только Елена Васильевна не подкачала, жила долго, до девяноста лет с небольшим, и даже в весьма преклонном возрасте совершала дальние и весьма утомительные путешествия: от старшей дочери, осевшей в Ленинградской области, до младшей, нашедшей свое счастье в таджикском городе Душанбе…

Вообще горе и несчастье в деревне часто рядом ходили. Вот по осени собрались молотить ячмень, чтобы на мельницу в Тутыги везти. Все заняты, у всех хлопоты. Бабушка Елена и подумала: зачем овечек взаперти держать, зимой еще насидятся, а пока пускай побегают — и выпустила на волю. А недалеко логотина была — они к ней умотали. И напали на них волки. Одна, самая молоденькая овечка, вырвалась, вся в крови домой прибежала, прямо на двери в ограде кидается. Иван Евтеевич увидел такое дело, заматерился страшно. Снарядил скоро лошадь и в лог рысью. Да поздно: все семь овечек с порванным горлом лежали, едва отбил у серых воров. Пришлось спешно мясо в город вести на продажу, а иначе куда денешь? Пропадет. Намучились еще с ним…

И к ворам в человечьем обличье отношение было самое презрительное, суровое. Тут даже в причинах почти не искались — что побудило. Нельзя воровать — и всё! Закон! А если нарушил — спросят жестко, порой даже жестоко. Вот вдовья баба Силиха очень бедно жила, а у нее еще трое маленьких ребят. Надо корову кормить, а нечем, не озаботилась загодя, сеном по лету не запаслась. Так она что удумала — чужой стог с поля приволокла. Настоящий хозяин скоро хватился, пошел по следу – и сенные растрепки его до самого хлева довели… Потом эту простодырую бабу показательно по всей Шалыге водили, позорили — кто толкнет, кто плюнет, кто похабное слово скажет. Не воруй! И жалко мальцов, которые за матерью бегут и ревом ревут, — но заступников не отыскалось.

Закончилось унизительное судилище, утолклись по домам свидетели и судьи, забрались, поужинав, крестьяне на полати привычным порядком: самый маленький ребенок ближе к матери, старший — у стенки, а отец непременно у самого выхода, у лесенки. Спит предвоенная деревня мирным сном и не ведает, что практически всем ее мужикам кроме глубоких стариков менять скоро косоворотки на гимнастерки и до смертной минуты таскать по просторам великой страны простую винтовку и худой вещмешок за плечами. Да и самой Шалыге жить отмерено всего-ничего —– с четверть века…

Шалыга, Сустигалово, Харюшинцы, Свинки, Чичерино, Фефилицы, Шалабаны, Ульяново, Кунгур, Трушичи, Копалки, Сеня Севастьян… Сколько деревень было в округе — больших, малых, — и везде жили люди. А потом кто-то ушел на войну и не вернулся, кто-то умер от надсады, голода или старости, кто-то уехал искать призрачного счастья в иных приглянувшихся зазывных местах. И не стало деревень — только тополя кое-где еще стоят, скорбно свидетельствуя разор, черемуха буйствует по весне белым цветом да крапива скрывает зеленым ковром трухлявые останки нижних домовых венцов. А чаще перед глазами — голое поле, давно не паханное, давно не сеянное. Некому  делать эту вековечную крестьянскую работу…

И сел окрестных печальна участь. Анкушино — куда еще мой отец бегал босоногим мальцом — полвека скоро, как оставлено последними жителями, исключено из всех справочников и карт.

— Самый печальный день в жизни, наверное, это был у меня. Жаль было уезжать. И сейчас вспомню — такая ностальгия по сердцу, — замечает Леонид Никифорович Горохов, последний житель села  Анкушино. — Все было брошено, но часто еще туда ходили. Тянуло очень… Перед нами уехал Вожегов Павел Кузьмич — уехал в Пестерово. Там дом купил… А мы уже по осени, по снегу. Отец, мать, я и три сестры. Трактор пришел с санями. Все имущество на них сгрузили, перевезли. В Кривошеино. А на доме даже окна не забили, просто прикрыли дверь и все. Потом его на дрова разобрали… Сейчас на нашем подворье — остов телеги, по нему и узнаю родное место…  Сколько лет прошло, но до сих пор Анкушино снится: и школа, и кедры, и храм. А вот к Кривошеино душа не легла…

Фотографии ли старые поперебираешь или послушаешь воспоминания бывших анкушинцев — к одному мнению непременно придешь: красивое было село, зеленое. Посреди — аллея, по одну и по другую сторону — тополя. И такая мощная — во все небо! — раскинулась у них крона, что дождь пройдет, а под деревьями непременно сухо… За церковной оградой — три кедра, к которым отношение особое, бережное. Под ними хоронили священников и уважаемых людей. А если захочется кедровых шишек, никогда не самовольничали: шли за разрешением к батюшке — только по его благословению вооружались палками и жердями.

Словно предчувствуя атеистический ураганный вихрь и скорую скорбную участь Крестовоздвиженского храма, один из кедров накануне закрытия неожиданно засох и до сих пор маячит мертвым стволом и голыми черными ветками. Позже уже по человеческой дикости и шальной дурости жестоко казнили второй: обвязав ствол многожильным тросом, грузовой машиной разорвали его пополам. Лишь последний зеленый богатырь, несмотря на серьезный возраст, неизменно на своем вековом посту и, как может, оберегает брошенный, порушенный и загаженный  неразумным людом святой Божий дом.       

Три кедра было в Анкушино, а еще три знаменитых хрустальных ключа. На них, выполняя нехитрые гидротехнические работы, сооружались пруды. И каждому предписывалось определенное хозяйственное назначение. Один — с особо чистой водой, без тины, без ряски, без водорослей и прочей сорной растительности — использовали исключительно для  питьевых нужд. На берегу второго стояла колода для полоскания белья, в третьем поили возвращающийся с пастбища скот, в четвертом, принадлежащем одной из семей,  водилась рыба. А еще за селом, где ключи дружно сливались воедино, силами старшеклассников закладывали школьный пруд, в котором многие местные ребятишки учились плавать,  купали вернувшихся из ночного лошадей…

Как подбирается место для первого поселения, что есть основа выбора: какая мысль? какой посыл? — непременно загадка, разрешить которую непросто. Но сметливый мужичок Анкуша, по имени которого и прозвали изначально этот починок, явно не прогадал: почесав затылок, свой новоселок расположил на возвышенности, на плодородной земле, в округе раздольных луговых угодий. Да плюсом сыскалось для всегдашних нужд еще три ключа — чем не жизнь?! Строгие архивные документы официально засвидетельствовали, что жизнь на выселке, основанном на трех чистых ключах, как на трех китах, действительно скоро забила ключом.

Первое упоминание об Анкушинском починке в приходе села Загарья относится к 1781 году. Население — 10 человек… Тридцать пять лет спустя, по ревизским сказкам 1816 года, здесь значится уже 8 дворов и соответственно 28 мужчин и 39 женщин… В середине XIX века дворов уже 14, а жителей больше сотни… Наконец, в советское время, в 1926 году,  Анкушино состояло из полусотни дворов, в которых числилось двести человек населения. И потом, позже, приходили сюда страшные похоронки «погиб в бою» или такие же горькие по сути, но оставляющие хотя бы призрак надежды на возвращение казенные слова — «пропал без вести».

Герасимов Геннадий Михайлович, 1920 г. р., из с. Анкушино Ложкарского с/с, сержант, разведчик 40 гв. сп., 31 января 1945 года погиб в бою, захоронен в Калининградской области, г. Гусев…  Герасимов Михаил Григорьевич, 1903 г. р., из с. Анкушино, сержант, пулеметчик, 3 мая 1943 года умер от болезни в ЭГ-3763, захоронен в Челябинской области, г. Аша, городское кладбище… Костин Александр Семенович, 1897 г. р., красноармеец, в декабре 1942 года пропал без вести… Костин Василий Степанович, 1900 г. р., красноармеец, 4 августа 1943 года погиб в бою, захоронен в Орловской области… Караваев Михаил Федорович, 1913 г. р., красноармеец, в июле 1942 года пропал без вести… Перевощиков Александр Васильевич, 1913 г. р., красноармеец, стрелок 101 сп. 326 сд., 26 октября 1943 года умер от ран в МСБ 410, захоронен в Псковской области, Невельский район, дер. Окунявичи… Кибардин Геннадий Александрович, 1912 г.р., красноармеец, в 1942 году пропал без вести… Гладышев Степан Васильевич, 1913 г. р., красноармеец, пом. командира взвода 157 гв. сп. 53 гв. сд., 17 сентября 1941 года погиб в бою, захоронен  в Московской области, Красногорский район, д. Федоровка…

Вечная им Благодарность и вечная Слава!

Долго еще можно делать выписки анкушинских односельчан из Книги Памяти, из поименных списков погибших воинов.

…Зинаида Афанасьевна Мышкина в Анкушино приехала с мамой уже после войны в пятидесятом году и прожила до середины шестидесятых, долгое время занимая должность фельдшера-акушерки. Она вспоминает:

— На одном конце села была школа — двухэтажное деревянное здание: классы просторные, окна большие. Тут я закончила семилетку… Помню: только услышим, что венчаться молодые едут, так мы с уроков убежим смотреть. Интересно же. Назавтра в дневник непременно поставят за поведение «неуд», но нам-то что?! И на Пасху бегали на крестный ход вокруг церкви любопытствовать…

Церковь — она на другом конце села располагалась, рядом с ней библиотека, изба-читальня, контора колхоза, ветучасток, медпункт, где я и проработала семь лет. И весь народ из ближайших деревень — Кильмезь, Пестерово, Лифановы, Свинки, Чирухи, Светлица, Ярки. Ларинцы, Козлово. Фомичи… —- все ко мне. Порой надо патронаж делать, на обход отправляться — а я вырваться не могу… Как-то на Благовещенье приехал за мной на санях мужчина — жена у него рожала. И мы всю ночь с ней промучились, поутру только родила. Свекровь ее и заявляет: «Не отпустим тебя, пока оладьями не накормим…» Испекли оладьи, угостили по случаю двойного праздника, молодой отец меня обратно скоро отвез. Приехала я на медпункт — а там народу! Бабки с округи в церковь уже сходили, прочие дела переделали и теперь меня ждут. У одной одно: «Ой, матушка, так уж у меня голова болит, так болит…» — это они признаки гипертонии объясняют, другую иная хворь преследует, тревожит непрестанно. А кому-то просто надо лекарства прикупить на запас…

Тогда уже специальное постановление было вынесено, вступило в закон, что надо рожать цивилизованно, в родильных отделениях, а не по темным углам, деревням и починкам. Да куда там! У нас самое близкое родовое — в Загарской больнице, а это аж 18 километров отрезочек. Путь неблизкий, непростой и в лучшие дни, а случись непогодица, тогда как? К тому же порой осмотришь роженицу — нельзя ее вовсе трогать, куда-то отправлять: схватки вот-вот начнутся…  Все вспоминаю, как свекровь одну такую девку на печь загнала — пусть, мол, кости распарятся. И до того она там раскисла — никакой силы нет. Пришлось срочно спускать ее вниз, устраивать на скамейку. А скамеечка узенькая, вторую рядом приставили, а она другой высоты. С трудом нашли что подложить…

За всех болящих я нервничала-переживала, порой пуще, чем родная мать. Вот одна родила двойню. И заболели дети. Да и как им не захворать, когда женщина стряпает — двери нараспашку, холодно, дует. А ни полатей, ничего — младенцы прямо на голом полу… У них уж никакого дыхания нет, задыхаются. И я чуть не упрашиваю: «Тася, миленькая, поезжай скорей в больницу. Помрут ведь…» А она в ответ почти с вызовом: «Ты с ума сошла! Куда я поеду с ребенками, когда корова должна растелиться. За ней кто присмотрит?..» Горчичники — и те не соизволила ставить, так я уж сама к двойняшкам спешу: редьки натру и на тряпку, еще меду немножко добавлю. Надо же как-то выхаживать…

Когда в Мурыгино с мужем перебрались, я еще долго по ночам просыпалась, вздрагивала — все казалось, что стучат, что за мной приехали…   

Вновь обратимся к архивным документам и прочтем неспешно, раздумно:  своей резолюцией от 15 сентября 1860 года Преосвященный Агафангел, епископ Вятский и Слободской,  дозволил в селении Анкушинском открыть село под названием Крестовоздвиженского, по наименованию церкви, с одним священником и двумя причетниками на первый раз. И потому поначалу устраивается здесь молитвенный дом, полгода спустя превращенный в церковь, которую освятили 19 марта 1861 года.

Два десятилетия служила анкушинцам деревянная церковь во имя Воздвижения Креста Господня, двадцать лет крестили на ее потертых половицах крикливых новорожденных младенцев, венчали на долгую совместную жизнь молодых парней и девушек, отпевали усопших от хвори и немощи. А сколько сокровенных молитв в ее стенах было сотворено смиренным православным крестьянством, скольким исповедям она безмолвно внимала…

Но проходит время, задумываются прихожане о каменном храме. И в течение пяти лет (с 1879 по 1884 год)  местные умельцы ведут кладку, а затем еще пара годков отводится на основательную штукатурку, устройство резного иконостаса и окончательную отделку.

10 ноября 1886 года состоялось освящение новой анкушинской церкви. Престолов в ней было три: средний — во имя Воздвижения Животворящего Креста Господня, правый — в честь св. Троицы (осв. 22 февраля 1898 года) и левый — в честь св. Василия Великого.   

В рукописной Настольной книге о церквах и духовенстве Вятской епархии за 1908 год значится, что священником в Крестовоздвиженском храме служил в эту пору Петр Замятин (здесь, за церковной оградой и найдет батюшка со временем свое упокоение), приход объединял 46 деревень, удаленных на расстояние от 1 по 10 верст, и проживало в них православных общим числом более трех тысяч — 1788 мужского и 1871 женского пола…

В свое время владыка Агафангел повелел назвать село Крестовоздвиженским, но пошла скоро большая неразбериха и полная путаница. О чем конкретно речь — о храме или же о починке — порой голову сломаешь, но не сразу разберешь. Потому настоятельно просили прихожане впредь именовать поселение Трехключинским. Разумное предложение было услышано: так и стали его называть в учетных бумагах и духовной переписке. Но полвека спустя, уже при советской власти, при переписи населения 1926 года вернули все на круги своя —  село Анкушино: просто, привычно, красиво…   

— Откуда бы ни подходил к селу — со стороны Пестерово, Шабурово или Тиминцев — церковь издалека  видна, — вспоминает Леонид Никифорович Горохов. — И везде на въезде ворота. Когда еще в школе учился, бегали с ребятами, распахивали створки для машин. С одной стороны запустишь и бегом на другой конец села — расстояние, наверное с километр. Там ворота отворяешь… Дома были сплошь деревянные, только два полукаменных, в два этажа. И школа тоже двухэтажная. На первом — раздевалка, столовая, спортзал, интернат, туалет у мальчиков. На второй, где уроки шли, вела широкая лестница, по перилам которой на переменах катались.   Первый и третий классы, так же как второй и четвертый, вместе учились, в одном помещении. А с пятого — уже отдельно. Когда я в первый класс пошел — это конец пятидесятых годов — около десятка первоклассников было. И постарше ребят в классах примерно столько же…

Дом наш метрах в двухстах от церкви стоял: три окна выходили на улицу. Восемь человек в нем жили: нас, пятеро детей — я средний, две сестры старше и две сестры младше, бабушка и родители…  На усадьбе калина, за огородом лог и пруд. И пока мать, бывало, оладьи пекет, сбегаешь туда — землянички насобираешь. Стакан-два. А потом — со сметаной, с блинами. Вкусно…

По весне по первым вытайкам в лапту играли. А потом и по всей деревне: от ворот до ворот носимся… На прудах на плотах катались… Батюшка на колокольню пускал — ух, высоко, аж до Загарья все видно…

Запомнился случай, когда самолет прилетал. Санитарный «кукурузник»… Тракторист тогда здорово покалечился. Заезжал по пьяному делу на тракторе без кабины в конюшню и не пригнулся. И ему позвоночник переломило. Вот его и забирали в город, а мы бегали, смотрели. Впервые тогда близко самолет увидели — он прямо на поле садился… Еще по зиме как-то вертолет сел возле церкви, так что даже крест покосился. А когда взлетал, тяжело-тяжело выходил из снега, с надсадом…

Праздник села — он и раньше был, и теперь остался — на Троицу. После Пасхи через пятьдесят дней… Со всех деревень собирались, родителей поминали. Сначала на кладбище сходят, потом в церковь, потом пляшут, потом, случается, и подерутся… У церкви, на ровной зеленой площадке — колодец. Вот около него и играл гармонист, и плясала молодежь. Пляшут-пляшут, а тут кому-то что-то не понравится — и пошла потасовка. Кто бутылкой, кто кирпичом. Или шабуровские колья выломают и давай гнать тиминских. А то тиминские одолевают шабуровских и преследуют до выездных ворот… Дело, понятно, молодое, силы много. Потешатся да успокоятся…

Весело, словом, было, надежда была какая-то на лучшее, что-то впереди светило. А потом все рухнуло…

Без любви, без труда и постоянного пригляда запустение приходит очень быстро. Это непреложное правило и исключений, к сожалению, нет. В 1968 году Анкушино покинули последние жители, три года спустя село официально исключили из списка населенных пунктов. Резная чугунная оградка на широком каменном основании, идущая округом Крестовоздвиженской церкви, скоро была варварски срезана сваркой и спешно установлена на ложкарской нефтебазе. Да и сам Божий храм превращен в загон для телят и взрослой скотины, вытершей до кирпича изумительные стеновые росписи и загадившей пол метровым слоем навоза. Но и этого разорения кому-то показалось мало. В добавку ко всем прежним бедам-печалям в середине девяностых рьяные чиновники из крутых кабинетов на полном серьезе предлагали устроить на месте старинного вятского села Анкушино областную свалку отходов, но, к счастью, эта безумная идея так и не нашла реального воплощения. Поговорили, поспорили и забыли. Хорошо бы навсегда…

А сами анкушинцы село помнят и по-прежнему собираются там родным кругом на Троицу. И снова звучит по соседству с несгибаемым кедром под удалую гармошку знакомая всем частушка: «Все Анкушино на славе, колокольня белая. Анкушинская молодежь веселая и смелая…»

Как знать, не выпадет ли однажды в эти призывные места дорога и мне, потому как и повод имеется: на старом кладбище, случалось, хоронили жителей и кокинской округи. Может, лежит там кто-то из отцовского рода Бакиных…

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

w

Connecting to %s