Александр Огарков. Товарищ Балабанов

Что видит отстраненный взгляд в режиссере Балабанове? Сектантскую тягу к ясности сквозь плутовское косноязычие деревенского попика. А в его выразительной системе — холод мерных отсечек мизансцен апокалиптическими шумами: скрипы дверей и агональные гармонии Бутусова режут дряблую ткань повседневности, прикидываясь ее необязательным дополнением, — так любил Триер. Но фон Т. слишком корчится в разнородности своей персональной миссии, от нас и Бога ему ничего не надо. Бывшему десантнику надо, однако. Что-то со стороны погостов и гнилых городских лабиринтов умело нагнетается в любую пакостную плоть, мешая ей удерживаться в слишком человеческих состояниях. Все подчиняется деструктивной силе Литвиновской нелюбви — увы, всегда удачной пробе человеков на слабость, лишенной, однако, у Балабанова женской непристойности. Физиолог Балабанов глядит еще дальше своей холодной камеры, отворачиваясь от цветистых игривых насадок природы ради наслаждения иного рода — простоты машины. Его «братьев» смешат, как крестьян Толстого, лягушачьи прыжки обитателей парижей, их маразматическая музыка и кроличья похоть — параллельно библейскому минимализму Бодрова и Сухорукова. Братский дух строго согласован с пределом своей спецификации, удерживаемой сверхестественным усилием, именно поэтому кажущимся  балаганным. Брат должен братствовать, атрибутирование через глагольное действие требует материализации концепта на сцене драматургии, в лучшем же из возможных миров это математическая постоянная. Поэтому  символ веры и надежнее символа знания: верующий снимает с себя ответственность за расщепление, неизбежное для мысли, патологически нуждающейся в реальности. Зато вера содержит квант смертности, ибо держит в последнем напряжении своего носителя, ведь дифференциальные отношения между вещами, погруженными в становление, ежесекундно угрожают его инстинкту достаточности становления. От точного распределения совозможностей зависит место верующего среди разлагающихся сущностей, строго говоря, его онтологическая вменяемость. Суметь положиться на достоверную простоту далее нерасчленимого значит не подвергаться коррупции, быть бдительным аналитиком повседневности, не поддаваться пошлостям  любви, удерживать свое место в системе мест твоего бдительного бога.

Итак, простота господина удерживает вместе с простотой бога очевидность среди беспорядочных шумов материи. Но наблюдаем ли мы партнерство? В этом пункте либертен не может согласовать все тезисы своей изощренной логики последовательного просветителя, не знающего, что ему делать с аккуратными фиксациями диалектического разума, от услуг которого, тем не менее, он не в силах отказаться. Попытка посреди предположительно прозрачного мира софизмами создать рычаг либертинажа не удалась. Максимум удовольствия в этом случае обращается в прибавочное наслаждение, блуждающий потенциал невроза.

Все силы материи и духа могут быть сведены в том месте сингулярности, где располагается либертен. Включено ли это событие в первичную распечатку стремительно распадающегося мира? Если да, согласование режимов полной растраты всех наличных мировых сил и сверхнаслаждения, строго персонального, как считает либертен, неизбежно, и садизм представляет собой революционное действие.

Революция — не что иное, как распад, необратимое становление с инверсией лица и изнанки разлагающегося социального тела. Поэтому маркиз де Сад — революционер в той степени, в которой он противостоит дискурсивному, статичному сектору власти своими непристойностями и гадостями. Но ненависть к богу, понимаемому соприродно, органично, выдает в нем жертву просветительства и науки, а значит, власти. Если бог не от мира, то его место бесконечно уточняется, и делить господину с ним нечего. Поэтому несколько десятков лет заточения де Сад получил за непоследовательный софизм, а не за радикализм революционера. Приговор мог звучать так: компрометировал солидные учреждения науки и веры, сводя их в непривычных для них областях, где власть и желание спорят за ускользающую предметность, которой формально совместно владеют. Сидел  и умирал «не за то».

Ницше понимал усилие господина как божественное беспамятство силы, всегда возвышающейся к своему пределу использованием реактивности, как последняя ступень ракеты. Достаточно ли потери памяти и обретения ее методом аполлонического восполнения, не являются ли все эти инверсии еще одним видом диалектики, любимой игрушки интеллектуалов?  Степени усложнения не порождают противоположностей, напротив, готовят режимы быстрых сбросов к архаическому порядку универсальности, схватываемому не последовательностью мысли, а единовременно, в выгорающей аффективной упаковке.

Сверхчеловек отделяется от человека не отрицанием педагогики и морализма, а подземными разрывающими усилиями Дракулы, машинными, правильно синтезированными последовательностями,  еще раз интегрированными в машину. Идея разместить природу в сингулярности не додумана до конца. С чем должно согласовываться одиночество господина?  Не слышит ли он неразличимые другими позывные бесчеловечности?

Если в качестве ключевого для всей проблематики сверхчеловека сохранить умение дублировать универсальное соотношение простоты и сложности, то перспективизм Ницше всего лишь метонимичен. Речь идет о мелочах, ужасах мастера слова —  пошлости социального, отходах становления и дурном вкусе истории. Социальная физика  Ницше согласует способность к автореференции с техникой архивации, это авторская стратегия филологического гипноза, которая всегда хочет совпадения самого актуального слова с самым мелким движением человеков, остроумия, а не надломов социального.

А может быть, дифференциал материи — это последняя раскладка сил, объективно направленных к апокалипсису, в котором  дух начинает и заканчивает. Поэтому тяжесть забытого долга садиста, фанатика, либертена и сверхчеловека, прекратить движение материи и всякую истерику материалиста, включая бесконечный оплаченный разговор невротика с самим собой, ложится на мента.

Балабанов радикальнее Ницше, потому что он революционер, а не метафизик. Метафизика слишком корыстолюбива, она прикидывается свободной, но свободно только безумие, предметность которого и есть новый мир. Контрматерия безумия присутствует в веществе и воспроизводится в качестве рассеянного в среде товарищества беспокойства математика об универсальности и совозможностях. Это тревожный поиск оптимального сочетания активности, целеполагания и квоты овеществления.  Среди товарищей остатки наступающей материи непрерывно подмораживаются презрением к предметному миру, сбрасываются в хранилища коллективного бессознательного или, наконец, уничтожаются. Сталин, организатор кульуры-2, мастер социальной демагогии, ненавидел Платонова за слишком последовательный коммунизм, презирающий поп-арт.

Здесь время подумать об аналогичных причинах причудливого сектантства Балабанова. Есть мнение, что вторая буржуазная революция в России совершена отнюдь не фундаменталистом Солженицыным, прочно просидевшим бы в Америке еще сто лет в качестве старца-историософа, а легкокрылыми юношами-материалистами, стяжателями из порядочных семей — Аксеновым и Ерофеевым. Было бы ошибкой думать, что писатель по определению революционер. Напротив, объективно его задача совпадает с задачей власти — экранироваться от массы, выгородить себе зону спокойствия и самовыражения, не подпадающую под действие законодательных актов или законов письма. Может быть, вся полнота материализма сосредоточена в фантазмах овеществляющегося сознания, ведь власть и писательство — Ничто, канцелярская форма, куда в ячейки сентиментальности, романтизма или даже модернизма складываются  неврозы и случайные мысли  мелких граждан. Писатель буржуазен по определению, ему необходим инструмент записи и распечатки, а также гонорар и слава. Виктор Ерофеев прославился не «Жизнью с идиотом», стилизацией юродствующего либертинажа Достоевского, а «Московской красавицей», вполне тривиальным «эротическим» романом для постсоветской знати. Им всегда подчеркивался тезис о том, что  свобода — это стилистика правильно рожденного и хорошо воспитанного юноши, и неважно, где он родился, если есть воспитание. Всюду можно жить хорошо и немного тревожно, извлекая из материи необходимый минимум для разнообразия. Писатель писателем, а стильно одеваться и быть актуальным долг цивилизованного человека.

Аксенов  по ошибке зачислен в последователи Набокова, хотя вся сила его таланта заключается отнюдь не в скрупулезном математическом моделировании трагического, а как раз в травестировании реальности и противопоставлении этого фантазма «вонючим советским окраинам». Местами эти тексты напоминают дневники фарцовщика. Остров Крым, Зона счастья, специфическое место для существ с эксклюзивным чувством стильных вещей и составленной из этих вещей жизни. Джинсы, Мартини, двусторонние пальто, колготки, девушки топлис, автогонки и сигары. «Californication», название известной пластинки, вполне уместно для обозначения концепта его письма. Сергей Зенкин в предисловии к «Мифологиям» замечал, что Барт, не в силах выдержать нестерпимый блеск упорядоченной и овеществленной материи, не уставая перечислял магические свойства устройств для жизни. Буржуазность — это безостановочное переживание вещей, запущенное в тревожную глубину социальности. Рассказ Аксенова «Три шинели и нос» посвящен восторгам, сопровождавшим потрясающие встречи тогда еще юного писателя с тремя выдающимися пальто его жизни. Между прочим, добавлено чуть-чуть революционного пафоса в духе беспокойства денди за судьбу свободолюбивых народов. Даже джаз какой-то абстрактный, просто метафора другой музыки.

Если присмотреться, то можно обнаружить, что на фоне нарастающей активности младобуржуазных господ авторов фильмы Балабанова становятся мегаустройствами, в которых традиционная безадресная мизантропия его старшего товарища Алексея Германа накапливается и трансформируется в контрматерию. Это образцы национальной культуры, развернутые  антибуржуазные манифесты, а Балабанов все больше становится похож на анархиста-народовольца, и далее — на троцкиста. Довольно причудливое явление на фоне массовой товарной истерии — создавать притчи с лубочными историями в духе Ремарка и условными декорациями (Мне не больно) Но в случае с Балабановым художественные факты не должны ни развлекать, ни быть элементами настоящего. Как коммунистические медиумы, посланцы трансцендентности, его персонажи неумолимо проводят идею эгалитарности. В противоположном случае это «уроды», договорившиеся о производстве наслаждения. Прекрасно обработанная мысль о подлинных причинах революции: полное отсутствие героизма,  безлюдность (на улицах СПб буквально никого), повальная мастурбация и вуайеризм.

И вот решающая стадия борьбы революционера Балабанова с буржуазными духами. Перед нами провинциальный городок. Никаких признаков жизни духа, никакой энергии, все боги мертвы, лепет деревенского утописта про город Солнца не лучше беспомощного тезиса профессора философии о движущейся материи. Условность декораций достигла предела, как у Озона в «Криминальных любовниках»: над скудной ночной землей зависла полная луна, и надо что-то сделать с этим умирающим ландшафтом и человечеством. Это не пасквиль на Советскую власть, напротив, притча о советском Дракуле, вечном революционере здешних почв.

Итак, ночная луна над умирающей советской землей, музыка в нашей душе — и господин, ответственный за трансцендентный порядок. Он бесплотен, холоден и машинообразен. Формально это воплощенный образ маньяка, но никакого плотского удовольствия, одна работа по уничтожению лишнего ресентимента и жалкой плоти. Разве не так поступают полномочные представители власти, когда речь идет о том, чтобы время от времени продемонстрировать гражданину его действительного хозяина во время чрезвычайного положения ? Уже со времен Фрейда известно, что и Любовь смертоносна, а ужас — постоянный спутник любовного аффекта. У Балабанова утопист программирует счастье тотального Товарищества, научный атеист отрицает Бога, милиционер является инструментом Любви. Его долг напомнить, что такое Груз-200. Это то, что предназначено к полному вытеснению и окончательному забвению, тревога, мешающая наслаждению, Каменный Гость, пришедший напомнить о себе. Непреодолимость тревоги требует действий катастрофического характера.. Эстетика предела, прощание с символизацией. Весь фильм — это короткое замыкание между трансцендентальным и реальным. Атеист здесь столкнулся с Богом, а девушка с Реальностью. Власть же выровнялась с массой в отсутствие космической задачи. Один презренный мент отвечает за всех. Даже за бича, оскорбляющего его сакральное предназначение.

Вернемся же к типологии господства. Цель садизма —тутвердить наслаждение сильных и избранных. Цель сверхчеловека — пресечь диалектику ничтожности и величия и возрасти к могуществу. Товарищество позволяет реализовать религиозный и революционный потенциал господства в широком поле символизации. Все должны подчиниться репрезентативной силе и полюбить ее. Смысл такой любви в подчинении и умалении повседневного растительного разнообразия вплоть до его пресечения. Коммунистическая империя — это либертинаж мегатоварищества и смертельная любовь к трансцендентному.

С переходом к мелкому наслаждению вещами сила товарищества слабеет. Ее перехватывает рядовой либертен империи. Он взваливает на себя труд просветительства: утопист и научный коммунист беспомощны, а силы материи и блуждающей энергии велики. Любовь теперь — это ненависть к предательству органа наслаждения — партии — и  ко всем ее делам, переход к партизанским действиям в пользу тотального товарищества. Че Гевара и Кастро не знали, что такое либертинаж, а советский милиционер знает. Садизм проделал великий путь от создателя к его последней Родине — маниакальной программе утверждения любви отрицанием материи.

Кажется, что десантник Балабанов хочет сказать, но не решается: трансцендентальная сила способствует правильному строению социального тела. Мы должны были побеждать в Афганистане.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s