Юлия Балашова. Водичка, пейзаж, класс венецианский

Как будто лавр пробивается через асфальт, чем-то повеяло, наваждение, грёзы, отблеск лазурного марева и неги. Ах, да, всё ясно: завтра приезжают итальянцы.

Италия, что в имени твоём? Кого мы так любим: тебя, тебя одну, ожидая всегда счастливого свиданья с городом, годом (Anno Domini…), башней, или самих себя, наполненных, залитых светом, с ускользающим чувством будущего, способного озарить, разве что на руинах истории?

Да и итальянцы были непростые: венецианцы. Нет, не то, чтобы «венецианский купец» или там местная знать, но с оттенком аристократизма – наследственного, идущего от корней, от места. Собственно, они были «профессоре». Само это звание в Италии почётно, не чета нашим регалиям. Профессоре можно стать и без защиты диссертации. А так для счастливой италийской жизни одной диссертации более чем достаточно, и всем делается сразу ясно: вот перед нами уважаемый, достойный человек. Рангом пониже, но тоже в почёте: доктора и докторессы. Чуть высшее образование получил и в какой-то сфере можешь считать себя не последним человеком – смело перед именем Dr. (Dr-ssa) приписывай. Мелочь, а как-то интереснее выходит, затейливей, чем голое ФИО.

Прибывшие в Северную Венецию были настоящими профессоре, обременёнными должностями и званиями. Сопровождение их визита налагало обязательства: всё должно быть на уровне (с оттенком: не удариться бы лицом в грязь). Собственно, цель визита выглядела туманно: что-то насчёт завязывания контактов, а если прямо – конечно, завязывание – только с будничной жизнью, а проще говоря – корпоратив за счёт отправляющей стороны. Всё-таки согласитесь, в чём-то и Болонская систем, на которую сама Болонья и не думала переходить, что совсем уж как-то обидно выходит, может быть очень даже приятной.

Собственно, всё началось с Милочки. Она владела дипломом института иностранных языков последних советских лет и комплектом способных устроить в жизни родителей, которые и вывезли её за рубеж. Да там все вместе и осели. Милочке было чем гордиться: итальянский паспорт, шикарный итальянский и французский разговор, правда всё равно выходило как-то не устроенно, включая работу в итальянском вузе на совсем уж средней должности в большущем отделе, как таковом даже близко не предусмотренном в российских вузах.

Странная эта среда – волна, откатившаяся от родных берегов в поисках обеспеченной жизни. Помнится разговор в одном европейском кафе со случайным посетителем, оказавшемся бывшим соотечественником. Минут через пять разговора о том о сём, то есть ни о чём, собеседник вдруг предложил открыть душу до самых последних её глубин:

– Вот, мы больше никогда не увидимся. Скажи честно: чего же ты хочешь от жизни?

– Да в чём твоя проблема? – хамовито закуражилась я. И тут как-то сообразила: да в отрыве от неё, матушки, от почвы.

Милочка же со знанием дела напутствовала:

– Ты пойми: итальяшки и так от всего в шоке. Они с визой ничего не смыслят. Говорят, мы свободные граждане свободной страны, почему всё так сложно с этой Россией? Отель стали подыскивать – разговоров на неделю, они привыкли к определённому стандарту жизни, но ваши цены их убивают. Но главное, конечно, чтобы проливного дождя не было или, там, снега.

Вот повышенной влажности и не было. В первый же день полуофициального визита был запланирован ритуальный поход в Мариинку. Одеты все были, кроме меня, приличествующим образом, как будто собирались в Ла Скала, опоздали по итальянским меркам ненамного, минут на двадцать, хоть ехали, само собой, на такси (в общественный транспорт ни ногой), но на оперу мы всё же успели. А то: без нас не начнут! Вот так же думал один питерский журналист, пришедший в театр брать интервью у Валерия Гергиева. Услужливая секретарша и отвела, куда надо, и усадила, и кофе принесла, и предложила подождать. Журналист размяк, отогрелся, стал вспоминать, сколько лет не был в Мариинке, как вдруг прямо под ухом грянула музыка – странно; однако Гергиева всё не было. И тут задним умом журналист догадался перевернуться на стуле и – о, чудо: обнаружил себя сидящим прямиком в ложе, и прямо перед ним мелькала дирижёрская палочка маэстро.

Наша делегация дружно уселась, согласно приобретённым мною по линии профсоюза билетам. И вот – занавес, давали «Левшу». Итальянцы слушали молча, что требовало немалой выдержки для представителей нации, сотворившей культ из общения, с жестами, с интонацией, со вкусом к самому процессу. В перерыве, когда в буфете мы выпивали по бокалу дорогущего просекко, группа обменялась мнениями:

– Этот спектакль показывает, что русская мануфактура может быть востребована в Европе.

Да, в деловой жилке венецианцам не откажешь.

Надо ли говорить, что экскурсия в Летний сад, запланированная на следующий день, подвисала в воздухе.

Тенистый – даже после то ли ре-, то ли де-конструкции – Летний сад был потаённо-ярок. Всё в самом росте, расцвете, благоухании, «но света источник таинственно скрыт». Экскурсоводша, Нина Петровна, тёзка жён сразу двух наших генсеков, а по форме – дама эпохи модерна, с оттенком благородной стилизации. Узнав, что её благодарными слушателями будут итальянцы, Нина Петровна поступила разумно, заломив двойную цену. И правильно: искусство не просто дорогого, но и дорого стоит, особенно для иностранцев на нашей гостеприимной земле.

Марио и Марчелло, два профессоре экономики, дружили давно и, видимо, крепко. Марио, с пышной, чуть седой шевелюрой, был заметно пьян и явно косил в сторону скамеек; Марчелло – сухопар, вполне трезв и деятелен. Походили они на неразлучную парочку: на пса и кота, поэтому в сумме составляли нечто целое. Окончательную цельность компании придавала Лючия (но не та, которая Ламмермур). Эта Лючия шикарно говорила по-русски, специализировалась на Мандельштаме и Вячеславе Иванове; да, такую интеллектуальную даму со связями на худой кобыле точно не объедешь. Насчёт кобылы, не буду врать – не знаю, а вот дружбаны, кот и пёс, очень даже быстро отъехали. Напрасно Нина Петровна красочно обрисовывала русский ХVIII век, подводила к мраморным статуям и облачно-живому фонтану, это окно в Европу было наглухо забито с другой стороны и для верности подбито какой-то недооформленной ватой. Друзья-профессоре полностью нашли себя в нескончаемом процессе, называемом в народе безудержным «фотканьем»: на фоне лебедя, розы, дерева, людей, но мимо всего античного. Прокуренный голос Лючии, взвалившей на себя бремя переводчика – истинной почтовой лошади просвещения – чуть не выкрикивающей прекрасные итальянские слова, органично вливался в энергетические потоки Летнего сада, но сознания основной части аудитории явно не достигал. Когда стало окончательно ясно, что экскурсия пошла прахом, Марчелло решил проявить формальное любопытство к пейзажу. Он наугад махнул рукой куда-то в сторону Училища правоведения:

– А это что?

– Там была привилегированная школа, – принялась было объяснять я, но тут же осеклась. Прямо над нами раздалось жужжание, и над головами пролетел спасительный вертолёт.

– В общем, большой брат следит за нами, – попыталась сострить я, дабы замять ненужный разговор.

Истинный интеллектуал Венечка на пути в Петушки уверял, что итальянцы – это такая нация, где один поёт, другой наигрывает, а третий их зарисовывает. И хотя напоследок Нина Петровна выдержала характер, ткнув носом неразлучную парочку в порфировую вазу с призывом: «Хоть её запомните!», однако вышло как всегда – по-венечкиному. Сразу по окончании экскурсионной скуки Марио незамедлительно приложился к спиртосодержащей бутылочке, которую я же ему неосмотрительно подарила; Марчелло стал допытываться, в какой ресторан лучше пойти, а Лючия философски закурила. И сделав чисто итальянский жест рукой (сiao – как бы с оттяжкой), компания дружно двинулась по направлению к ресторану. А я побрела домой.

Почему-то сразу захотелось апельсинов. На филфаке нам когда-то объяснили, что если мысль о селёдочке вызывает известную ассоциативную цепочку, неизменно ведущую прямиком к выпивке, то это и есть жанровое мышление. Стереотипность мышления и привела меня к кассе с упаковкой помятых апельсинов в руках. Кассирша скептически взглянула и молвила:

– Не знаете, чьи это апельсины?

– Не знаю, – говорю. – Вид у них – не очень. Наверно, не итальянские, – как-то само собой вдруг вырвалось.

И тут кассирша произнесла сакраментальное:

– Да что эта ваша Италия? Сапог сапогом, – резюмировала она.

И вдруг мне стало легче: и правда – мало ли я для них сделала?!

Всё началось с университетского договора о сотрудничестве; то есть они давным-давно хотели, но у нас, как водится, дело не двигалось, и тут под итальянскую руку подвернулась моя персона, и за пару лет (на самом деле недолго, но итальянскую сторону сроки приводили в трагическое недоумение) договор-таки оказался подписан.

И я отправилась преподавать в желанную Венецию. В её картинности и узнаваемости таился искус: да, она сошла с полотен Франческо Гварди, и с кинематографических плёнок, и из «Набережной неисцелимых», но где ещё я это видела? И откуда я её так помню? Люди, не ездите вы в Лас-Вегас смотреть китчевые венецианские пейзажи.

Кстати, отчего это студенты почти всегда чуть лучше взрослых? Хотя местные студенты были вполне взрослые: они пришли учиться на Мастерс, по-нашему: курсы повышения квалификации. На Западе разнообразных Мастерсов – пруд пруди, и народ на них валом валит.

– Почему ты не стала получать PhD, зачем тебе Мастерс? – принялась я расспрашивать очень продвинутую местную студентку, знавшую почти всё, что положено, и даже больше.

– А зачем? – на загорелом даже ранней весной лице отобразилось искреннее недоумение. – Что мне это даст? Я хочу нормально жить, и деньги зарабатывать.

Да уж, с этим не поспоришь.

Студенты были симпатичными, очень живыми, твёрдо знающими, что у них есть права, причём неотъемлемые, не стесняющимися спросить, сказать, встать, походить, выйти и безостановочно закусывать. Ну и правильно, мы не в казарме. Просвещение вообще распространяется непрямыми путями. Вон Кампанелла начальное образование получал, стоя под раскрытыми окнами школы, в которой не мог по бедности законно учиться, а каким человечищем стал. Может, как-то так оно и надо, хотя не во всяком климате.

– Есть ли в России свобода слова? – с этого ритуального вопроса начались наши «классы», завершившиеся, судя по рейтингу, вполне приемлемо, хотя некоторые мои фишки студентов явно насторожили.

Так повелось, что во время блаженного обеденного перерыва местные профессоре в хорошо сидящих костюмах ходят в ближайшее кафе с совершенно демократичными ценами, где и расслабляются, нередко за бокалом белого вина. Это в порядке вещей. А студенты всё своё приносят с собой. И вот почему-то решив, что вполне можно удовлетвориться кофейным автоматом и бесцельно пошлявшись по дворику, остальную часть перерыва я просиживала в аудитории, собирая мысли и бумажки перед следующим учебным отрезком. Субтильные девушки, в это время за обе щеки уминавшие огромные контейнеры с холодными макаронами и закусывающие внушительными бутербродами (холодными паними), с удивлением созерцали моё выбивающееся из правил поведение. А потом предложили – разделить, так сказать, их скромную трапезу. Воистину, мир однороден. Сразу вспомнились вечно голодные вечерники, которые на просьбу повременить с едой до перерыва, почти по-библейски протягивают пищу в ответ, вопрошая: хотите? Да хочу, хочу, не искушайте.

Как можно в Италии не закусывать, перекусывать – вот так бы всё и надкусила. Та же Лючия рассказывала, что к ним по обмену приезжали два студента из московской Вышки. Поселили их, как и всех остальных, в общаге на Джудекке. Ну и, конечно, Миша с Петей быстро смекнули, что разливное вино (увы, там ещё и наливают прямо из бочек) дешевле, почти ничего не стоит даже и при нынешнем курсе. Не теряя зря драгоценное времечко, приступили к дегустации, а после стали соревноваться в прыжках со второго этажа. Детские шалости.

– Представляете, – горячилась обычно сдержанная Лючия. И мне как-то легко представилось: потом приезжала некая дама из Вышки и когда ей поставили на вид факт недостойного поведения, она только и сказала: «Ну и что? Ребята развлекаются».

Я тоже хотела развлечений, а потому, чуть выдалось время, рванула на вапоретто, на кладбище. Никаких противоречий. В Венеции, в этой стихии упорядоченной воды, как-то легка мысль о смерти. Как будто здесь что-то приоткрывается, мерцает. И литературный герой продолжает сетовать: оно так трудно, почти невыразимо…

Остров мёртвых Сан Микеле имеет три указателя: Дягилев, Стравинский, Бродский. Вот вам и итальянское кладбище («есть в России сельское кладбище…»). Надгробия сами за себя говорят: нарочито эстетское у Дягилева, скромные плиты у Игоря и Веры Стравинских, а вот к Бродскому так легко не попасть. Он лежит на протестантской части кладбища, пока дойдёшь – много ушедших в вечность чужих итальянских лиц глянут на тебя, прочтёшь: “Morte con amore”, и подберётся такая тоска, печаль – хочется вырваться, уйти с острова, откуда пути назад нет. И вот тут: слава Богу! – я дома. На надгробии поэта, в потрёпанной непогодой прозрачной папочке,  попавшейся под руку верёвочкой, была неуклюже привязана чёрно-белая венецианская фотография Бродского. А сверху примостился вполне реальный свежий пластиковый стакашек. Ленинградский андеграунд неудержимо шествовал, перемешивая империи.

Несмотря на раннюю весну, у «Флориана» играл оркестр. Площадь была пустынна и плыла, окутанная музыкой, отражённой звездой, куполами соборов. Высокая вода подхватила – и через воду, гранит, дворец – проступила перспектива, и стрелка невских берегов вырастала прямо напротив, через канал, и дальше – Адриатику, Рим, Византию.

PAGE 6

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s