Сергей Ачильдиев. И рукопись продаётся не всегда

Статья Корнея Чуковского «Ахматова и Маяковский» была напечатана в первом выпуске петроградского журнала «Дом искусств» в 1921 году. Потом она долго не переиздавалась, а журнальный номер стал библиографической редкостью. Между тем с высоты нашего времени именно эта статья многое объясняет в судьбах обоих поэтов.

К тому времени 38-летний Чуковский – литературный критик уже с именем и в самом расцвете творческих сил. Нимало не робея перед авторитетами, он анатомирует их стихи мастерски и одновременно весело, даже задорно, подстерегая каждую слабинку и характерную чёрточку автора.

Начинает критик, как и положено в приличном обществе, с дамы. Но как? «Уж не постриглась ли Ахматова в монахини?», – ёрнически вопрошает он в первых строках. А затем сам же отвечает: нет. Ибо «церковные имена и предметы почти никогда не служат ей главными темами, она лишь мимоходом упоминает о них, но они так пропитали всю её духовную жизнь, что при их посредстве она лирически выражает самые разнообразные чувства». А темы у неё вот какие: «…о канатной плясунье, которую покинул любовник, о женщине, бросившейся в замерзающий пруд, о студенте, повесившемся от безнадёжной любви, о рыбаке, в которого влюблена продавщица камсы…» Короче говоря, «в этих словах, интонациях, жестах так и чувствуешь влюбленную монахиню, которая одновременно и целует, и крестит».

Вам это ничего не напоминает? Да-да, как-то уж слишком явственно эти строки перекликаются с приснопамятным «не то монахиня, не то блудница», которое другой критик, Андрей Жданов, через четверть века, в 1946-м, вставил в свой доклад о журналах «Звезда» и «Ленинград». Вставил как своё, потому что мало уже кто знал ту статью Чуковского из забытого журнала…

А затем Чуковский с той же живостью, словно играючи, принимается за стихи-лесенки Маяковского. Тут уж требуется скальпель самый большой, потому что это «поэт грандиозностей, он так органически чувствует мировую толпу, чует эти тысячи народов, закопошившиеся на нашей планете…» Это «поэт революций и войн. Именно для этих сюжетов нужен тот гиперболический стиль, тот гигантизм, то тяготение к огромностям, которые органически присущи ему. Для таких широких событий, творимых многомиллионными толпами, нужен и масштаб миллионный».

«В сущности, – делает вывод Корней Чуковский, – они два полюса русской поэзии». «Ахматова – поэт микроскопических малостей», «у неё повышенная зоркость к пылинкам», «а Маяковский – поэт-гигантист. Нет такой пылинки, которой он не превратил в Арарат. В своих стихах он оперирует такими громадностями, которые и не мерещились нашим поэтам. Даже слова он выбирает максимальные: разговорище, волнище, котелище, адище, шеища, шажище, Вавилонище, хвостище».

Статья блестящая – и по тонкости литературного анализа, и по своему неповторимому стилю, и по мысли, по ритму, по юмору, который удивительным тактом сочетается с серьёзностью оценок. Так почему же Корней Иванович к ней не возвращался в своих публикациях в последующие годы? Возможно, ответ кроется в последних строках статьи «Ахматова и Маяковский»: «Мне кажется, настало время синтеза этих обеих стихий. Этот синтез давно предуказан историей, и, чем скорее он осуществится, тем лучше… Вся Россия стосковалась по нём. Порознь этим стихиям уже не быть, они неудержимо стремятся к слиянию. Далее они могут существовать, только слившись, иначе каждая из них неизбежно погибнет». В реальности никакого синтеза не произошло.

Произошли трагедии. Маяковский, принявший всем сердцем советскую власть, а с ней вроде бы так близкое его творчеству громадьё кремлёвских замыслов и свершений, был раздавлен бездушием этой власти и, задохнувшись в паутине её ОГПУ, в 1930-м покончил жизнь самоубийством. По-настоящему он стал востребован только через пять лет после гибели, когда Сталин  начертал: «Маяковский был и остаётся лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи».

Ахматова же из камерного лирического поэта выросла в поэта высокой гражданственности. Но большинство читателей могли об этом лишь догадываться по отдельным коротким стихам, изредка прорывавшимся в печать, да по тому аутодафе, которому после Победы подвергла её власть. «Поэма без героя», «Реквием», другие неподцензурные стихи пришли к нам гораздо позднее, тоже уже после смерти автора.

Судьбы обоих поэтов подтвердили пушкинскую формулу: «Не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать». А можно и не продавать.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s