Владимир Симаков. И только совокупность всех минут…

Этот человек сыграл в моей литературной судьбе важную, незабываемую роль. Известный поэт, председатель поэтической секции Санкт-Петербургского отделения Союза писателей России, Вячеслав Николаевич Кузнецов в  годы рубежа тысячелетий пользовался уважением и авторитетом, был членом правления «большого» Союза в Москве. Коллеги-писатели в основном относились к нему по-доброму, иногда несколько иронично: живой, как ртуть, всегда увлекающийся, он не производил впечатления мэтра, большого начальника, но, имея своё мнение, твёрдо и до последней возможности отстаивал его. Близкие и друзья за глаза звали его между собой Вячиком. Однако с ним считались, его слушали. Это позже, в нулевых, когда сменились поколения и у руля организации встали более молодые и энергичные люди, Кузнецова сместили и быстренько, как у нас бывает, постарались забыть. А ведь он был в своё время одним из самых молодых членов Союза писателей СССР, получив заветный писательский билет уже в 24 года…

Шапочно я был знаком с ним с 1990 года, когда волей судьбы пришлось частенько бывать в Ленинградской писательской организации, работавшей тогда в знаменитом доме на улице Воинова, 18. Я присутствовал на многих писательских собраниях в Белом зале, в кабинетах и кулуарах во время разных мероприятий. Кузнецов отличался улыбчивостью и доброжелательностью к коллегам – так мне, во всяком случае, казалось всегда. В то время у нас не было общих тем, и мы при встречах лишь здоровались, как люди обычно делают, повстречав знакомое лицо. Года три спустя мы встретились в издательстве ЛИО «Редактор» на Фонтанке, 170 в кабинете В. А. Смирнова-Денисова. В то время у Вячеслава Николаевича готовилась к печати книга стихов «Век», которую он мне  подарил несколько лет спустя.

Но близкое наше знакомство состоялось лишь после того, как у меня вышел третий стихотворный сборник «Третья стража» под эгидой Литературного собрания «Соратники» в 1999 году. Эту книжку с интересом прочитал И. И. Сабило, возглавлявший в то время писательскую организацию. Он и порекомендовал мне обязательно встретиться с Кузнецовым на предмет вступления в Союз: он, мол, председатель секции, а тебе нужно, чтобы поэты тебя узнали.

Прекрасно понимая, что большинство поэтов – не самые доброжелательные люди, я всё же пришёл тогда в театр «Комедианты» на первое вручение недавно учреждённой губернатором Ленобласти   В. Сердюковым литературной премии «Ладога» имени Александра Прокофьева. Тем более что, помимо Глеба Горбовского, её получал и автор нашего издательства – тосненский поэт Николай Рачков, как раз за книгу, которую мы выпустили в 1999 году.

Я пришёл к началу церемонии вручения, и Сабило подвёл меня к Вячеслову Кузнецову, сидевшему перед сценой в первом ряду. Он решил нас представить, но поэт широко улыбнулся и сказал, что мы давно знакомы. А потом сообщил мне, что Иван Иванович говорил ему о моей книжке.

Горбовский болел, его на церемонии вручения не было. Николай Борисович Рачков получил свою премию, и поэты дружно устремились в банкетную комнату. Как неофит я не осмелился присоединиться к высокому собранию и, попрощавшись, вышел на Лиговку…

Прошло чуть больше недели, и мы встретились у нас дома. Вячеслав пришёл с женой Мариной, которая тут же нашла общий язык с моей супругой Галиной. Мы с Кузнецовым уединились в другой комнате. Я выслушал весьма лестный отзыв о своей книжке, познакомил гостя с библиотекой, которую собирал многие годы.

– Есть ли у тебя ещё стихи, чтобы хватило их примерно на такой же сборник? – спросил Кузнецов. – По двум книгам можно будет принять тебя в Союз.

Я вытащил свою «рабочую» папку, Кузнецов попросил почитать новые стихи. В то время их было у меня достаточно много, потому что я активно сотрудничал с журналом «Рог Борея», основанным Игорем Западаловым в конце 1998 года, и печатался в первых 16 номерах подряд. Для каждого выпуска приходилось писать что-то новенькое. Наверно, каждый из авторов знает, что регулярное участие в периодическом издании обязывает работать более интенсивно.

Стихи мои понравились, и Кузнецов забрал мою папку с собой. Но в тот вечер, прощаясь после ужина, он подарил нам с Галиной свой миниатюрный сборник «Звезда в роднике», вышедший год назад в издательстве Санкт-Петербургского университета.

Несколько лет спустя он учил меня «правильно» подписывать свои книги для читателей:

– Учти, человек получает на память автограф поэта, и вполне может быть, что он со временем станет особенно ценен. Старайся каждому написать своё, чтобы надписи хорошо читались, и не ставь непонятную закорючку…

Сам он писал на титуле своих книжек вдумчиво и обстоятельно. Например, на той, подаренной нам при первом свидании у нас дома, он, перечислив наши  с женой имена-отчества, посвятил «самую маленькую мою книжечку – с самым большим чувством симпатии. Вяч. Кузнецов. 11 декабря 1999 г. СПб».

Возможно, это характерное сокращение имени – «Вяч.», которое он оставлял на всех своих посвящениях, и послужило тому, что близкие и друзья окрестили его Вячиком: он был невысокого роста, почти всегда улыбчивым, очень подвижным, энергичным в движениях, легко увлекался и всерьёз относился к своему творчеству. Честно говоря, это сокращение очень шло ему – человеку щедрой души, открытому в общении, кажется, всем.

Тогда казалось невероятным, что всего лишь три года спустя  в нашем областном издательстве «Вести» выйдет книга поэта «Летопись», куда он включит лучшие, на его взгляд,  произведения, написанные за последние двадцать пять лет. Нельзя было и предполагать, что это издание станет последней прижизненной книгой Кузнецова, на первом экземпляре которой он оставит мне памятный автограф: «Поэту, другу – мой лирический однотомник – в день рождения книги. 18 октября 2002. СПб.».

Впрочем, к «Летописи» мы ещё вернёмся, потому что эти три года   вместили множество событий, укрепивших наше содружество.

Итак, 11 декабря 1999 года (благодаря датам, поставленным Вячеславом, легко восстановить хронологию событий) Кузнецов забрал у меня рукопись будущей книги «Улыбка Дракона», а вскоре после Нового года, ровно через месяц, 11 января, предложил мне прийти в Союз писателей на секцию поэзии, чтобы её забрать.

В этот вечер он, неожиданно для меня, предложил вдруг выступить перед поэтами со своими стихами, как было сказано – «на предмет вступления в Союз».  Конечно, я совсем не был готов к такому повороту дела и немного растерялся. Стихи я предварительно не отбирал, не готовился к выступлению, тем более к такому важному, как приёмному, с последующим обсуждением стихов. Буквально за пару минут перед началом заседания мы отобрали с Кузнецовым полтора десятка стихотворений из рукописи.  И я вышел перед взыскательной аудиторией с таким настроением, словно бросился в ледяную воду…

Восприняли меня, надо сказать, по-разному. Были и замечания, были и предложения поддержать. Среди поддержавших – Ирина Малярова, Олег Юрков, Владимир Марухин и неожиданно зашедший в «каминную» комнату Иван Сабило, руководитель писательской организации, который хорошо и давно меня знал. Видя, что мнения разделились, он сказал, что я «не то читаю» и попросил у меня «Третью стражу». Нашёл в ней лирическое стихотворение «Розмарин» и, прочитав его всем, спросил: «Разве это плохое стихотворение?». Раздались аплодисменты.

Честно говоря, я покидал дом на Конюшенной со смешанным чувством. А на другой вечер мне вдруг звонит Вячеслов Николаевич и радостным голосом сообщает, что бюро секции одобрило мою кандидатуру со счётом 6:1. Это «проходной бал». Я догадывался, кто всё же бросил один «чёрный шар», но этот «шар» оказался единственным на всём приёмном пути в дальнейшем – от приёмной комиссии и Правления нашей организации, до окончательного утверждения в Москве.

Так вот, сообщив мне приятную новость об удачном преодолении первой, но крайне важной, ступени, Кузнецов предложил встретиться на другой день в кафе-закусочной на набережной канала Грибоедова, получившей в писательской среде неофициальное название «Графоман», чтобы отметить по русской традиции наступающий Старый Новый год. Конечно, я с радостью согласился.

В этой забегаловке в те времена после официальных мероприятий собирались питерские поэты Союза писателей России, их почитатели и прочая окололитературная публика. Это было незабываемое место встреч и неформального раскованного общения творческих людей. Сегодня таких заведений в нашем городе почти не осталось. На их месте появились магазинчики либо роскошные кафе и рестораны, рассчитанные на толстые кошельки. Там всё направлено на то,  чтобы посетители испытывали невольный трепет и благоговение при посещении этих учреждений общепита. Там не позволяется громко говорить, спорить и тем более исполнять собственные песни под гитару. В «Графомане» же позволялось всё.

Я не был завсегдатаем этого заведения, но пару-тройку раз мне довелось его посетить.    А в конце 1999-го я впервые оказался в поэтической компании в «Графомане». Многих из присутствующих я знал по старым журналистским связям, с некоторыми был хорошо знаком. Сразу же освоился с традициями неформального «клуба» – скинулись на весьма дешёвую и непритязательную закуску, спиртное, расселись тесным кругом за сдвинутыми столами – и началось обычное писательское застолье с воспоминаниями, анекдотами, байками и, конечно, стихами. Блистали Юрий Шестаков, Алина Мальцева, Иван Стремяков, Марина Марьян, Владимир Нестеровский, Людмила Варфоломеева, которая совершенно искренне позвала всех к себе на предстоящую встречу Нового года. Будучи неофитом, я скромно помалкивал в этой шумной компании, которая, однако, примолкала при чтении стихов, когда очередь всё же дошла до меня. У меня было с собой несколько стихов для будущей книжки, и одно из них – сейчас не вспомню, какое именно, я прочитал. Новичка прослушали внимательно, и тут вдруг сорвался с места Иван Стремяков: «Кто такой?» – и через пару минут я держал в руках зелёную книжку в мягкой обложке «Избранное», которую Иван Степанович недавно представлял в Доме журналиста на своей «Поэтической пятнице». На титуле была размашистая надпись: «Владимиру от сибиряка Ивана». Книжка эта с автографом автора сохранилась у меня дома до сих пор…

Днём 13 января 2000 года в «Графомане» было свободно. За столиками сидели разные люди. Мы устроились возле окна и неторопливо разговаривали о разном. Кузнецов вспоминал юность, рассказывал о некоторых поэтических делах, давал отдельные характеристики. И тут в кафешку зашёл уличный художник, Владимир Кирсанов – в широкополой чёрной шляпе и чёрном же расстёгнутом демисезонном пальто с накинутым поверху полосатым шарфом. Он попросился за наш столик и вскоре, прислушавшись к беседе и узнав, что я готовлю к изданию книжку, предложил нарисовать для неё мой потрет, который можно вставить в издание вместо фотографии. Слово за слово, рюмочка за рюмочкой (пришлось всё же нам угостить мастера кисти и карандаша) – и Вячеслав Николаевич поддержал нового знакомца, оказавшегося недоучившимся студентом Академии Художеств: «Володя, а это было бы здорово!»

Получив одобрение и договорившись о встрече, мы с Кирсановым обменялись телефонами, и он, поблагодарив за угощение, удалился. А мы с Кузнецовым ещё немного посидели в «Графомане». Вячеслав Николаевич с воодушевлением сказал: «Видишь, какое это замечательное место. Всё же не зря мы сюда зашли. Каких только удивительных людей тут не встретишь…»

А тёзка Кирсанов всё же написал портрет, который был помещён на фронтиспис «Улыбки Дракона». Пришлось мне позировать для него в малом зале Дома журналиста. Но прежде он изобразил на ватманском листе мой правый глаз. Этот графический рисунок десятилетие спустя украсил обложку моей книги публицистики и критики «Вглядываясь в прошлое». А портрет, в отличие от утраченного с тех пор наброска, был однажды представлен на выставке, посвящённом моему 65-летию в Выставочном зале Московского района. Там вместе с поэтессой Марией Амфилохиевой мы с марта того же 2000-го года вели субботние Литературные чтения.

Вячеслав Николаевич к моей четвёртой книжке написал краткое предисловие, в котором были такие необычные для меня слова поддержки: «Мне нравится широкий тематический горизонт, философский охват этой новой книги. Ведь это всё-таки от таланта, а не от досужих журналистских рассуждений. Хотя… по первой своей профессии автор книги – журналист, и ничего плохого я в этом не вижу. Многие из поэтов начинали именно с газеты, с журналистики… Тут всё, как говорится, верно, всё выстрадано, всё – подлинно».

А 25 марта он пришёл на презентацию «Улыбки Дракона», это была всего вторая встреча в рамках задуманных нами Литературных чтений в Выставочном зале Московского района. Конечно, он выступил с горячей речью, наговорил автору много ободряющих слов. Именно в этот день я впервые услышал песню на свои стихи «У Московских ворот», исполненную на гитаре поэтом-ветераном Владимиром Заборским. Она стала для меня ошеломляющим сюрпризом, но, к сожалению, не была записана – и не сохранилась. Ещё одним сюрпризом этой презентации стали дружеские карандашные шаржи Николая Тамби, которые тоже были представлены много лет спустя на уже упоминавшейся юбилейной выставке.

После традиционного фуршета мы провожали Кузнецова вместе с его женой Мариной домой. Жил он неподалёку, в доме на углу Московского проспекта и Благодатной улицы. Он выступал у нас неоднократно, приходил и на встречи с другими поэтами – и всякий раз находил добрые слова об авторе, умея при этом очень деликатно намекнуть на очевидные недостатки, которые, конечно, замечал.

Год с небольшим прошёл после моего выступления на секции до 16 февраля 2001-го, когда мне вдруг позвонили из Москвы из приёмной комиссии, сообщив, что решением Правления СП России от 14 числа я принят в Союз писателей. За это время мы встречались с Кузнецовым не раз. Но получилось так, что в день радостной новости я лежал с температурой, и на писательском собрании в марте не смог получить членский билет. Вячеслав Николаевич вручил мне его чуть позже, 28 апреля, в кабинете председателя  организации И. И. Сабило.

Нельзя было не отметить такое событие. Мы пошли с ним в кафе «Луна» на Большой Конюшенной – ещё одно место сбора писательской публики тех лет после закрытия «Графомана».  Вячеслав ещё раз попросил у меня билет, повертел его в руках и, вернув, не удержался от мальчишеской выходки: достал удостоверение члена Правления СП России. Как сейчас помню залитую весенним солнцем улицу, мы весело болтаем обо всём, и он говорит о своих дружеских отношениях с литературными московскими генералами. Кстати, именно тогда он вдруг вспомнил о моём недавно написанном стихотворении  «Реквием подлодке „Курск“», опубликованном в следующем году, и рассказал вот какую историю (передаю с его слов). Оказывается, он должен был быть на злополучной лодке, был приглашён в качестве почётного гостя, но по счастливой случайности опоздал в Видяево.

–  Представляешь, я видел её отходящей в море с вертолёта, опоздал на какие-то полчаса. Когда всё случилось, я поначалу видел себя в списках пропавшего экипажа! Мне сказали – в сорочке родился. Так что я теперь долго буду жить…

А жить ему тогда оставалось всего три года…

Но предстоявшие три года вместили в себя много. В 2002 году Вячеслав выступил редактором моей новой книги «Крылатый крест», подготовленной к полувековому юбилею. Он не только написал к ней предисловие, но и передал стихотворение «Волнение», мне посвящённое и опубликованное в конце книги, названной критиками «этапной». Он с радостью присутствовал на моём вечере, организованном в нашем издательстве 7 марта 2002 года, на котором присутствовали не только мои родные, включая маму, но и близкие друзья. Он и Николай Рачков выступили тогда с сердечными поздравлениями под бурные аплодисменты коллег по работе.

Наверно, я оказался едва ли не последним, принятым в  писательские ряды  в то время, когда секцией поэзии руководил Кузнецов. Приходило время других людей, и вскоре Вячеслава Николаевича «вежливо отодвинули» от руководящей должности в правлении нашей организации. Юрий Шестаков, возглавивший секцию, год спустя с гордостью объявил о том, что за это время среди поэтов в секцию не было принято ни одного человека. Объяснялось это повышением требовательности к вступающим в Союз…

Вячеслав Николаевич был, конечно, очень расстроен таким поворотом дела, но старался не показывать виду. Говорил, что всё правильно – надо давать дорогу молодым, что он всё равно остаётся секретарём Большого Союза. Но близкие к нему люди чувствовали его внезапный надлом, какую-то потерянность.

Мы продолжали дружить. Он с детским восторгом принял мою следующую книжку – «Зимние журавли», редактором которой стал Валентин Голубев. Правда, в свете новых веяний она прошла незамеченной, хотя оказалась первой, тираж которой разошёлся за пару лет. Вячеслов продолжал бывать на наших Литературных чтениях. Помню, как осенью 2003 года  гуляли с ним в Парке Победы, и он учил меня с Людмилой Гарни технике декламации. Надо было видеть, когда он на глазах неторопливой публики встал на скамейку и отчеканил во весь голос одно из программных своих стихотворений «Минуты, словно люди, не равны…». И едва прозвучали его последние строки: «И только совокупность всех минут // Даёт возможность быть самим собою» – раздались продолжительные овации.

И в этом стихотворении он предельно искренен – «Минутно я правдив, минутно ложен. В какие-то минуты я велик, в какие то, случается, ничтожен». У нас не было запретных тем. Мы искренне говорили обо всём и, кажется, всегда понимали друг друга.

Сегодня поэзия Вячеслава Кузнецова не очень востребована. Он считается слишком советским. Да, он был коммунистом – убеждённым, готовым отстаивать свои убеждения. Он был патриотом, гордился подвигом советского народа – отсюда такие стихи, как «Баллада о глобусе». Но эта баллада и сегодня волнует читателя искренностью и сочувствием к главному герою. Но он был и замечательным лириком. Достаточно вспомнить его скромную книжечку «Остров времени» 1967 года издания, выпущенную в Москве. Здесь проникновенная лирика, глубокая философия. Когда она вышла, мне было 15 лет. Даже думать не мог, что судьба так близко сведёт меня с её автором.

Кузнецов в той «самой маленькой» книжке «Звезда в роднике», о которой говорилось в самом начале, писал: «4 декабря 1949 года я, семнадцатилетним юношей, опубликовал своё первое стихотворение, вступив тем самым в пределы великой русской Поэзии. Да, в 1999 году будет полвека моей любви и верности ЕЙ». И здесь же он поделился творческими планами: в мыслях у него уже готов проект четырёхтомного собрания сочинений, где он собирался напечатать лучшее из сорока вышедших за это время книг. «Дано ли осуществиться этому замыслу? – спрашивал он сам себя. – Бог весть!»

Удивительно – на соседней странице с предисловием – первое стихотворение, в котором есть такие слова: «Да, с Временем шутить – недальновидно…». И ещё: «Предполагал, как говорится, жить, но… будь здоров друг! А кого хороним».

Поэт в одном из последних стихотворений  пророчески написал о себе: «Я умер в последний день лета». Так и случилось в 2004 году. Памятен большой траурный зал крематория. Я, Николай Михин, Эдуард Данилов и, конечно, многие другие говорили о покойном хорошие слова. Позже была церемония захоронения урны на Новодевичьем кладбище. Сентябрьское небо оплакивало поэта, нашего друга, оставившего нам немало пророческих слов…

Несколько лет спустя, готовя к печати поэтические антологии «Одна на всех Победа» и «Земля Ленинградская» я считал своим долгом включить в них подборки стихов Вячеслава Николаевича. Для этого снова пришлось встретиться с его дочерью Юлией. Она показала мне коричневые папки тетрадного формата, в которых, аккуратно собранные по датам написания, лежали листки со стихами, отпечатанными на пишущей машинке. Многие даже не были опубликованы. Кажется, таких папок было двадцать четыре. Юля готовила их для передачи в Архив литературы и искусства.  Поэт готовился к Вечности…

 

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s