Эрик Жагарс. Война глазами ребёнка и историка

Эрик Адольфович Жагарс – один из старейших историков Латвии. Он один из тех немногих представителей латвийской исторической науки, кто на переломе истории не изменил и не предал своих убеждений, что обернулось для него длительным запретом выступать в латышской печати, на радио и телевидении. В преддверии своего 87-летия историк делится детскими воспоминаниями о Великой Отечественной войне. Впечатляет уже сама география – Смоленская и Тамбовская области, Казахстан, Киргизия, Москва, Рига. Но предоставим слово самому Эрику Адольфовичу:

         – Война отняла четыре года моей жизни, с пяти до девяти лет. Но жизнь продолжалась. Я был очевидцем войны, я свидетель. Что побуждает меня поделиться своими воспоминаниями о войне? Как историк я считаю, что для истории важны документальные свидетельства о войне, а кто же их может дать, как не те, кто лично пережил эти события, кто воочию видел эту войну, пусть даже и в детские годы. Тогда я не знал, что буду историком и приму участие в изучении этого периода.

         Можно было бы говорить по-латышски, но латышам моя жизнь не интересна. Я был на этой стороне фронта, на советской, и это может заинтересовать русского читателя.

         Помню себя с четырёх лет. Первые впечатления о войне у меня были связаны с Испанией. В детских иллюстрированных журналах публиковались картинки – «испанские республиканцы оправляются на фронт» и т.д. В московском метро – я был ещё карапузом – испанские дети, их можно было узнать по особым горбатым пилоткам, подарили мне апельсин. Помню тачанки, ожидавшие на Ленинградском шоссе, где мы жили, своей очереди для участия в военном параде на Красной площади.

Рославль. Начало войны

         Ещё до войны, в 1939 году, маму, окончившую Тимирязевскую сельскохозяйственную академию, направили на работу в Рославль Смоленской области, поставили заведующей агрохимической лабораторией на МТС. Поселились мы в частном доме. Меня устроили в детский сад. В Рославле я и встретил Великую Отечественную войну. Не помню, как я узнал о начале войны, но вдруг пошли разговоры, что нужно рыть траншеи во дворе, готовить бомбоубежища. Никаких других разговоров о войне память не сохранила.

         Во дворе детского сада тоже вырыли бомбоубежище – неглубокую землянку в две-три ступени вниз с дощатым настилом в виде крыши, поверх которого был насыпан песок, и скамьями внутри (в конце войны я увидел такие же дощато-земляные убежища на Эспланаде в Риге). Когда однажды была объявлена воздушная тревога – в Рославле был железнодорожный узел – воспитатели нас, детей, прямо через окно высадили во двор и отвели в это бомбоубежище. Мы, человек 15 детей со своими воспитателями, сидели в землянке, и я до сих пор помню, как сотрясали землю взрывы: один, второй, третий… Я сидел и думал: у меня наверху осталось пальто и галоши, что с ними будет, если садик разбомбят. Это меня занимало. Закончился налёт, мы вышли из убежища, а весь город засыпан битым стеклом – немецкая бомба попала в стекольный завод.

         Фронт приближался. 4 июля нас эвакуировали из Рославля. Эшелон со станции ушёл на восток. О войне напоминали только деревянные жалюзи на окнах вагона, призванные защитить пассажиров от осколков при бомбёжке. Навстречу шли эшелоны с солдатами. В отличие от 1945 года это были люди европейского типа, двадцати-тридцати лет, очень хмурые. Они шли на смерть по сути дела. Я и сейчас вижу, как они стоят в открытых проёмах дверей теплушек.

         Как-то днём, на подходе к Орлу, случился налёт немецкой авиации. Машинист без конца дёргал состав то вперёд, то назад, чтобы избежать прямого попадания бомбы. По рассказам помню, что будто бы подошёл наш бронепоезд и отогнал немецкие самолёты огнём зениток. Налёт закончился, наш состав какое-то время стоял на месте, очевидно, производилась починка путей. Мальчишки постарше повыскакивали наружу и вернулись с искорёженными кусками металла в руках. Мы поехали дальше. Через какой-нибудь час снова остановились, совсем недалеко от Орла. С запада подошёл другой состав – санитарный поезд. Страшное впечатление на меня произвела выгрузка умерших в дороге раненых. Их спускали из вагонов вниз по ступенькам в белых простынях. Не знаю, вывозили их потом куда-то на транспорте или хоронили тут же на месте. Это были первые жертвы войны, которых мне довелось увидеть.

Шульгино. Первый Новый год

         Проехали Орёл, прибыли в Тамбов. Мама пошла в Земельный отдел исполкома, и там её направил в Шульгино также заведующей агрохимической лабораторией. В Шульгино к нам присоединилась 90-летняя полуслепая бабушка. Её из Москвы, которую уже начали бомбить, привезла мамина сестра, тётя Марта. Бабушка приехала в СССР в 30-е годы из буржуазной Латвии, русского языка она не знала, в семье мы говорили по-латышски.

         В Шульгино мы жили в обычной крестьянской избе с русской печью, которую топили соломой, а не дровами. Спали на печи. Утром мне давали стеклянную банку и посылали по соседям (погляди, у кого дым идёт из трубы) просить уголька на растопку. Спичек не было, был кремень, но вещь тоже дорогая. В избе было чисто, никаких насекомых не было, даже комаров я не помню. Стол был общий. Чувствовался недостаток продовольствия, питались скромно, но сколько надо было ребёнку?

         По радио сообщалось о ремонте тракторов, шла подготовка к уборке урожая, хозяйственная жизнь продолжалась. В Шульгино на МТС, где работала мама, привозили хлеб, и мне до сих пор памятен запах свежеиспечённых ржаных буханок хлеба. В Шульгино стояла закрытая и заброшенная церковь, и в один момент наши разобрали колокольню, по-видимому, чтобы лишить немецких лётчиков ориентира, поскольку Шульгино стояло как раз на дороге из Воронежа в Тамбов. Появились и красноармейцы, вероятно, связисты. Я слышал, как они исполняли военные песни.

         Новый 1942 год я встречал в Шульгино. Это первый в моей жизни новогодний праздник. Шестилетнего меня привели в местную школу. Деревянная школа, зал, ёлка. Наши наступали под Москвой, и общее настроение было: «Мы победим!». Мне не совсем понятно, откуда взялась такая уверенность, но так было. Вероятно, поскольку все мужчины были призваны и воевали на фронте, то иначе и думать было нельзя. Не капитулировать же им. Значит, надо побеждать. И это была не надуманная, а вполне реальная вещь. Из разговоров о войне я помню немногое: фронт приближается, надо эвакуироваться.

         В Шульгино тоже рыли ямы, но уже с другой целью. В 1942 году с приближением фронта (немцы уже заняли Воронеж) крестьяне стали зарывать свой скарб. «Всё равно сгорим, а добру пропадать нельзя», – рассуждали они. Крестьяне брали сундуки, складывали в них наиболее ценные вещи и закапывали в сенях, чтобы потом знать, где искать.

Фрунзе. Русский город

         В июле 1942 года мамина сестра, которая вместе с Академией наук СССР находилась в эвакуации в столице Киргизии, городе Фрунзе (ныне – Бишкек), позвала нас к себе. В августе мы отправились из Шульгино в Киргизию. Ехали долго, с пересадками. По дороге солдаты помогали нам с багажом. В Пензе украли у нас один чемодан, в котором были мамины документы и мои детские фотографии. В казахстанском посёлке Арыс была пересадка на поезд до Фрунзе. Там я впервые увидел ослика и верблюда.

         В поезде я от других детей заразился туберкулёзом и по приезде во Фрунзе сразу попал в больницу, где пролежал несколько месяцев. Долго выкарабкивался, но в конце концов меня вылечили. До сих пор помню разговоры санитарок о тяжёлых боях на фронте. Во Фрунзе приходили эшелоны с ранеными. Сюда к нам приехала другая мамина сестра, которую выпустили из лагерей. Здесь умерла бабушка, во Фрунзе она и похоронена.

        Мы жили на улице Фрунзе, 67. Город был русский, киргизов почти не было. Те, что были, ходили в шапках и тепло одетыми и зимой, и летом, что меня очень удивляло. Нас подселили в частный дом, где жила русская женщина с сыном, по фамилии Смирновы. При доме был большой огород. Здесь я познакомился с арыками. Один раз в день по арыкам пускали воду, чтобы оросить огород. Вода шла с белых, покрытых снегом гор, видневшихся вдали. В Киргизии я узнал, что такое персики и арбузы.

         Я ходил в детский садик на улице Панфилова, носившей имя погибшего 18 ноября 1941 года героя войны, командира дивизии, сформированной в Казахстане и Киргизии. Напротив детского сада был дикий парк, в который мы, мальчишки, ходили играть. А рядом находился стадион, на котором солдат обучали рукопашному бою. Война чувствовалась и в Киргизии, так далеко от фронта.

         Наступил 1943 год. Академию Наук СССР, где в Институте физиологии работала тётя Марта (она специализировалась на борьбе с последствиями ожогов), переводили обратно в Москву, а маму – она работала инструктором в системе сельского хозяйства Киргизии – с работы не отпустили. Меня отправили в Москву вместе с тётей Мартой. Ехали снова поездом. Тут уж я всё время смотрел в окно, видел пустыню. В Аральске на перроне местные жители продавали соль, и пассажиры покупали её целыми вёдрами и везли в Москву. Тогда мне это было непонятно. Через Волгу ехали ночью, и я всё проспал, о чём очень жалею.

Москва. Чувствовал себя латышом

         По возвращении в Москву осенью 1943 года мы снова поселились на Ленинградском шоссе по соседству с бывшим рестораном «Яр», где потом работал цыганский театр «Ромэн». По Ленинградскому шоссе продолжалось движение на фронт. В московском метро на перронах некоторых станций ещё оставались груды сложенных штабелями железных кроватей. Станции метро «Тургеневская» и «Чистые пруды» не действовали, там располагался Генеральный штаб Красной армии. По Москве ещё ходили команды с аэростатами воздушного заграждения – по четыре-пять человек на аэростат. Я их видел. Все требования по светомаскировке в тёмное время также ещё соблюдались. В подъездах было освещение, но лампочки горели синего цвета. В Москве мы стали получать хлеб по карточкам, из которых ножницами вырезали купоны. Как и все, стояли в очередях.

         В Москве я пошёл в первый класс. Кажется, это была 105-я школа для мальчиков. Трёхэтажное кирпичное здание за Ленинградским шоссе. Я пропусти первые два месяца, из-за чего у меня всю жизнь были проблемы с чистописанием, а писали мы тогда гусиными перьями, чернильницы носили с собой в специальных мешочках. Читать я умел с детского сада, причём по-латышски выучился читать раньше, чем по-русски, ещё в четыре года по присланной маминой сестрой из Латвии латышской азбуке. Проблем это двуязычие для меня никогда не создавало. Я всегда считал себя латышом и этого не стеснялся. Напротив, с большим интересом я слушал все известия с упоминанием Латвии и гордился, когда кто-то в школе хвалил «латышскую бумагу» или «латышские», т. е. привезённые из Латвии карандаши. У меня сохранился школьный букварь 1943 года выпуска. Вот в нём не только песня о ёлочке была, но и военная тематика затрагивалась: идёт война, мы победим. Счёт выучил не по деревянным палочкам, которыми пользовались мои товарищи, а по часам, поскольку цифры я тоже уже знал.

         Дисциплина в школе была довольно строгая. Даже первоклассников за проделки помещали в «карцер» – помещение для хранения лопат и прочего инвентаря. По вечерам нам выдавали бублик, но по дороге домой старшеклассники, а возвращаться приходилось дворами, обыскивали малышей и бублики отнимали. Надо было уметь прятать. Не помню, чтобы у меня хоть раз отобрали.

         Неподалёку находился ипподром. В июле 1944 года на ипподроме держали пленных немцев. Там их сформировали в колонны по 20 человек в шеренге и строем повели по Ленинградскому шоссе. Знаменитый «Парад побеждённых». По обочинам стояла публика. Я стоял в толпе и глазел вместе со всеми. Никаких возгласов со стороны зрителей не было. Немцы тоже шагали молча. Они не улыбались. Хмурые лица у немцев, хмурые лица у публики. Охрана была минимальная – один верхом, один-два пеших солдата с трёхлинейной винтовкой.

         В 1944 году, когда была прорвана блокада Ленинграда, я рассматривал в газетах фотографии захваченных немецких орудий, из которых обстреливали город. С этого времени я начал самостоятельно следить за печатью. Вместе с тётей весной 1944 года я побывал на выставке образцов трофейного немецкого вооружения в парке имени  Горького. Больше всего поразила окраска немецких танков, выкрашенных в песочно-жёлтый цвет. Запомнились именно танки и артиллерийские орудия. Из фильмов, которые смотрел в кинотеатре рядом со 2-м Часовым заводом, запомнилась только картина «Дочь партизана»; из советских военных песен – «Тёмная ночь».

         Я ещё не был пионером, но по окончании первого класса, в августе 1944 года, попал в пионерский лагерь в Звенигороде, в первый отряд. Помню, как мы стояли на утренней линейке и как нам объявили: «Войска союзников освободили город Париж!». Все, конечно, прокричали «Ура!», и я тоже, хотя понятия не имел, где он находится и кто такие союзники; знал только, что союзники – это друзья, что Париж – большой город, и понимал, как это важно – освободить его от немцев. Ни о каком ленд-лизе я не слышал, хотя американская свиная тушёнка, очень вкусная, и яичный порошок до нас доходили. В конце войны при осмотре укреплений на взморье советские блиндажи от немецких можно было отличить по пустым банкам от американских консервов.

         Из салютов в памяти остались салюты в честь освобождения Одессы и Риги. Мы, мальчишки, шли посмотреть салют к особняку миллионера Рябушинского на углу Ленинградского шоссе и улицы Правды, а старики сидели и спрашивали: «Какой город?», и я помню, как им кто-то ответил: «Одесса». Салюты были красивые – вспышки зелёных и красных ракет. Салют в честь освобождения Риги, в отличие от других салютов, которые были где-то в девять – половине десятого, начинался в одиннадцать часов вечера. Мы уже готовились к отъезду в Латвию, ночевали у знакомых в соседнем подъезде на верхнем этаже, когда меня разбудили ночью, поднесли к окну посмотреть салют и сказали: «Рига освобождена!»

Рига. Ещё шла война

         Выехали в Ригу 26 декабря 1944 года с Белорусского вокзала. Ехали два дня. По дороге я видел сожжённые железнодорожные станции, вместо них стояли маленькие деревянные сараи. Приехали в Ригу 28 декабря, в Риге комендантский час. Ждали на вокзале до утра.

         Рига меня поразила. После широких московских улиц, после московских просторов стиснутые каменные здания на углу улицы Дзирнаву и улицы Кришьяна Барона, скульптурные чудища (химеры) на фасадах домов. Ночью идёшь и слышишь какой-то треск, а это громыхают на ветру листы сорванной металлической крыши.

         Дали нам на троих две комнаты. Мебели никакой, пришлось поначалу спать на столах. Воды в доме не было, мыться ходили к родственникам на окраину города. Позднее тёте Марте дали жилплощадь в доме на улице Вейденбаума (ныне – Базницас). Дом был почти совершенно свободен от жителей, и в него вселяли приезжих вроде нас.

         Рига была пуста, народу было очень мало. Немцы очистили Ригу от населения. Взорвали хлебозаводы, мосты, набережные, электростанцию. По городу ходили трамваи с открытыми площадками для пассажиров и отличительными знаками для определения маршрута – огоньки разного цвета наверху. Ещё шла война. Вся Рига была испещрена надписями на немецком и латышском языках: «Glābšanas ceļš – Esplanāde» («Путь спасения – Эспланада») и стрела белая, или «Glābšanas ceļš – kanala apstādījumi» («Путь спасения – насаждения канала) и снова белая стрела. Фронт был в 50 кмлометрах от Риги. В городе стояли зенитные орудия по огородам, хотя ни одного налёта на освобождённую Ригу при мне немцы не произвели. У них не было бензина, но тогда мы этого не знали.

         У Памятника Свободы стояла большая карта военных действий. На деревянном стенде, стоявшем на дорожке слева от монумента, отмечалось изменение линии фронтов в Европе. В Риге я лучше помню и военные фильмы, и военную хронику, и радиосообщения, звучавшие из тарелок, которые были в каждой квартире.

         Я учился в 77-й семилетней школе на улице Акас, которая с двух сторон, на Гертрудинскую и на улицу Тербатас, была опоясана немецкими бетонными дотами: прямо на тротуарах стояли бетонные заграждения с бойницами и с входом изнутри здания школы. Немцы готовились к обороне города, но их план не сработал. Рига пала без боя, но о войне эти сооружения ещё долго напоминали. Доты снесли только года два-три спустя. А на месте нынешнего торгового комплекса «Детский мир» немцами был устроен большой и довольно глубокий бетонный бассейн, наполненный водой на случай пожара. Как-то в ожидании очередного киносеанса мы с приятелем забрались на бортик бассейна и болтали ногами в воде.

         В Рижском замке устроили Дворец пионеров. Там встречали новый 1945 год. Меня тогда поразила эта архитектура, эти большие лестницы, большие залы, большая ёлка. Концерта и подарков не помню. Это была вторая в моей жизни праздничная встреча Нового года после Шульгино. В марте 1945 года рядом с Рижским замком на месте нынешнего Вантового моста открыли построенный военными деревянный понтонный мост. Мама повела меня на открытие.

         Помню, как в одно мгновение по дому распространилось известие, что война закончилась и что на Эспланаде по этому случаю будет митинг. Мы с приятелем побежали на этот митинг. Там было много военных, все в зимних шинелях, армия ещё не перешла на летнюю форму одежды. Пришли трудовые коллективы с заводов и фабрик. Были речи, были транспаранты с лозунгами на латышском и русском языках, музыки не было.

         О Гитлере у меня было впечатление по карикатурам, которые стояли в витринах магазина – это были шаржи Кукрыниксов. Были карикатуры и на Муссолини. Все знали, что Гитлер – это руководитель Германии. Юмористический фильм о Гитлере, снятый в Советском Союзе во время войны, я посмотрел уже после войны. Имена военачальников, что немецких, что советских особо не упоминались. Даже имя Жукова не выделялось. Не было у меня и никакого особого представления о Сталине. Сталин – вождь и больше ничего. Единственное – его фотографии в газетах. Никакого более глубокого представления о нём у меня в детстве не было.

         После войны осталось много оружия. Мы ходили в район ипподрома на Сканстес. Там была железнодорожная станция, куда из Курляндского котла свозили негодное оружие на переплавку. Там этого оружия были целые кучи, и мы, детвора, собрали одну винтовку, принесли домой и спрятали на чердаке. Во дворе напротив моего дома, прямо за нынешним зданием «Ригас модес», мы откопали целый ящик с патронами с головками, окрашенными в разные цвета. Мы их потом взрывали. К счастью, никто не пострадал.

         Мины представляли опасность за городом. В деревне, где жила моя тётя Паулина, я слышал, немцы заминировали даже церковь. В кустах проходила немецкая линия обороны, и немцы её хорошо заминировали. Приходилось поджигать кусты, чтобы разминировать такие участки. От огня мины взрывались. Взрывные команды работали без устали, но на минах всё равно кто-то подрывался. У тёти Паулины на немецкой мине подорвалась лошадь. Муж тёти ездил в лес за дровами, сам не пострадал, а лошадь погибла. Пришлось потом другую покупать.

Заключение. История должна быть объективной

         Уже будучи взрослым человеком, когда я стал историком, мне не пришлось переоценивать, пересматривать свои детские впечатления о войне. Они помогли мне глубже понять саму войну. Те, кто сам войны не видел, черпает знания о ней из литературы, кино, воспоминаний, у них нет собственных впечатлений, а у меня они есть. Я помню красноармейцев в 1941 году и помню, как они выглядели в 1945 году. Даже эти чисто эмоциональные вещи мне помогают понять это время. Я понимаю это общее настроение, что мы победим, мы обязательно победим, даже в сорок первом – сорок втором году.

         Само сталинское руководство не верило, что после коллективизации народ так единодушно выступит против внешнего врага, хотя немцы считали, что такой патриотический порыв свойственен только московской и ленинградской молодёжи, что эта категория советских граждан неисправима. При этом 800 тысяч человек взяли оружие и выступили на стороне Гитлера. 800 тысяч граждан СССР! Откуда взялись эти красновские казачьи полки, откуда взялась власовская армия? Только на территории Латвии было набрано семь полицейских батальонов из русских.

         Но в советском тылу тогда никто не сомневался в конечной победе. Пораженческих настроений не было. Мужчины на фронте сражаются. В тылу люди работают до изнеможения, зерно собирали до последнего колоска. Всё для фронта, всё для победы! Правда, в Москве в октябре 1941 года мусорные ящики заполнили сочинениями Ленина и других идеологов большевизма, боялись, что немцы придут и будет плохо. Такое явление было, его нельзя скрывать.

         История должна быть объективной. Ты можешь сочувствовать или не сочувствовать тем или иным фактам, но знать их обязан. В советское время боялись давать слово идейным противникам и вступать с ними в открытый спор. Помню только один такой случай, когда опубликовали речь министра внутренних дел Великобритании и сопроводили её опровержением. Это был единственный случай, а ведь это главное: анализировать и опровергать точку зрения противника. Приведи аргументы того, с кем ты воюешь, и дай свои контраргументы.

         Во время войны такого понимания, как сейчас, что это – борьба двух идеологий, противоборство двух миров, у меня не было. Может быть, оно было у взрослых, но не у меня. Были наши и были они – враги, немцы. Уже после войны, живя в Риге, я понял из разговоров, что значительная часть населения симпатизировала другой стороне, если не напрямую немцам, то, во всяком случае, латышским легионерам, воевавшим за немцев. В деревне, где я жил летом 1945-го и 1948 года всё время циркулировали слухи о высадке англичан и шведов в Курземе, чтобы освободить Латвию от русских и от большевиков.

         Впоследствии я пытался понять и другую сторону, тех латышей, которые пошли в легион, почему они пошли, о чём они думали. Там тоже не всё однозначно, но никто не хочет этим заниматься. В современной исторической науке Латвии господствует единая точка зрения и больше знать ничего не хотят.

Записал Александр Малнач

От редакции: Когда материал был уже подготовлен к публикации, из Латвии пришла печальная весть: Эрик Адольфович Жагарс скончался 27 ноября 2022 года на 88-м году жизни. Это большая потеря! От нас ушел крупный ученый, мудрый и порядочный человек. Но он будет жить в своих научных трудах, достойных поступках и добрых делах. 

Эрик Адольфович Жагарс

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s