Владимир Иванович Коньков – доктор филологических наук, профессор  кафедры медиалингвистики Института «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» Санкт-Петербургского государственного университета.

Владимир Иванович преподает стилистику и литературное редактирование,  устную речь, речевую практику СМИ. Сфера его интересов – стилистика речи, поэтика жанра, речевая практика СМИ.

В. И. Коньков родился в Севастополе. В 1965 году окончил 489-ю среднюю школу Ленинграда. С 1965 по 1970 год учился на филологическом факультете ЛГУ по специальности филолог-русист, учитель русского языка и литературы. Лейтенантом служил в рядах Советской Армии.

В 1972—1976 годах работал учителем русского языка и литературы вечерней средней школы в Ленинграде, одновременно являлся преподавателем кафедры стилистики и редактирования факультета журналистики СПбГУ на условиях почасовой оплаты. В 1976 году зачислен на должность ассистента этой кафедры. Степень кандидата филологических наук присуждена в 1983 году, тема диссертации — «Пунктуационное членение публицистического текста».

В 1987 году переведен на должность доцента кафедры стилистики и редактирования. Ученое звание доцента присвоено в 1989 году. В 1989—1992 годах — старший научный сотрудник. С 1995 года Владимир Иванович заведовал кафедрой теории речевой деятельности и языка массовой коммуникации.

Степень доктора филологических наук В. И. Конькову присуждена в 1997 году. Тема диссертации — «Речевая структура газетного текста». Ученое звание профессора по кафедре теории речевой деятельности и языка массовой коммуникации присвоено в 1998 году.

Владимир Иванович является членом Ученого совета факультета, Ученого совета университета, Диссертационного совета. Много лет работает председателем предметной комиссии по русскому языку и литературе университета.

Среди работ, опубликованных В. И. Коньковым, — монография «Речевая структура газетного текста» (1995), учебные пособия в соавторстве «Практическая стилистика русского языка. Функциональные стили» (1982), «Язык художественной публицистики (Очерк и фельетон)» (1983), «Современная газетная публицистика: Проблемы стиля» (1987), «Устная речь» (1988), «Функционально-смысловые типы речи» (1998), «Литературно-художественный стиль» (1999).

Указом Президента Российской Федерации 2 октября 1999 года В. И. Конькову присвоено почетное звание «Заслуженный работник высшей школы Российской Федерации». В 2003 году награжден медалью «В память 300-летия Санкт-Петербурга».

 –  Владимир Иванович, вы ученый, лингвист с очень большим стажем работы, автор научных публикаций. А как становятся лингвистами? Вы уже в школьные годы знали, чем будете заниматься? Хотелось бы побольше узнать о вашем детстве, о том, чем интересовались.

– Как становятся лингвистами? Да кто – как! Лингвистика в содержательном плане чрезвычайно разнообразна. Кто-то испытывает интерес к изучению иностранных языков. Кого-то интересует математическая лингвистика. Кто-то мечтает заняться составлением словарей. Кто-то погружен во фразеологию. Я могу сказать только о себе.

Интерес к тому, что называется в вашем вопросе лингвистикой, появился в школе, в старших классах. И был этот интерес не к лингвистике как таковой, как к науке. Появился интерес к русской речи. Завораживало звучание фразы. Особенно стихотворной. Но звучала и письменная фраза. Она жила при чтении только в одной, именно ей свойственной интонации. Звучащее стихотворение оказывало просто какое-то магическое воздействие.

И рядом был интерес к русской живописи. Пейзаж, портрет. Особенно пейзаж. Русский музей одно время стал просто родным домом. Интуиция подсказывает (ну сначала – шепчет), что в изображении словом или кистью есть много общего. Воспоминания художников для тех, кто занимается художественной речью, очень интересны и важны.

Не знаю (тогда не знал), почему, но с этим сочетался интерес к физике и математике. Я и поступил-то сначала на физический факультет, а потом уже перевёлся на филологический. Но сейчас я совершенно четко понимаю, что для решения чисто, казалось бы, лингвистических проблем, всё-таки нужно иметь четкое представление о содержании некоторых базовых категорий математики и физики. Иногда консультируюсь у своего товарища, чистого математика. В конце концов, и математика, и лингвистика описывают один и тот же мир. Связи между лингвистическими и математическими объектами иногда прослеживаются достаточно чётко.

         –  Очень необычное, но интересное суждение! Хотя… Вспомним выдающегося математика Андрея Николаевича Колмогорова, который занимался стиховедением, изучал ритмику поэзии Маяковского, исследовал дольник русской поэзии. Математико-филологический кружок, учрежденный Колмогоровым, посещал Михаил Леонидович Гаспаров, историк античной литературы и русской поэзии. Вообще овладеть некоторыми категориями лингвистики по силам лишь людям, обладающим математическим складом ума. Помню, например, как трудно было мне, гуманитарию, читать работы Юрия Константиновича Лекомцева по структурной лингвистике или Раймунда Генриховича Пиотровского по прикладной лингвистике. У вас университетское филологическое образование. Как оно было организовано в те годы, когда вы были студентом?    

В те годы – это с сентября 1965 по июнь 1970 года.

У нас была очень рациональная система обучения, если говорить о распределении времени на обучение в аудитории и на работу в библиотеке: четыре пары, каждая – 1 час 20 минут. Около трёх часов дня мы в любом случае были уже свободны. На первом курсе основное время проводил в аудитории, на старших курсах – в библиотеке.

Университет – это прежде всего преподаватели. На первом курсе занятия по старославянскому языку вела Муза Дмитриевна Лесник. Потом я занимался у неё в семинаре по глагольному управлению. Тогда студентов семинара было принято приглашать на занятия домой. Старая петербургская квартира на Невском, старая мебель, старый быт. Старая знакомая Музы Дмитриевны, старушка, закончившая Смольный институт. Это тоже было для нас образование.

Лекции по истории русского языка читал Никита Александрович Мещерский. Спокойная академическая манера, до последней точки отработанный текст. До сих пор для меня это пример того, как нужно готовить лекцию.

Практические занятия на первом курсе по русскому языку вёл Владимир Георгиевич Ветвицкий. Очень полезными оказались занятия, хотя иногда было обидно. Получаю за контрольную работу оценку «1» – единица. Вижу, что Владимир Георгиевич ошибся. Я этот вопрос хорошо знаю. Подхожу. Объясняю всё исчерпывающим образом. Володя, говорит, Владимир Георгиевич, я не сомневаюсь, что вы это знаете. Я вижу это по вашим ответам на семинарах. Но я ставлю в данном случае оценку не за то, что вы знаете, а за то, что вы написали. Вот давайте посмотрим. С его помощью я быстро понял, что никакой логики в написанном нет. Я переписал работу, на очередном занятии он похвалил меня за то, что написанное мною теперь оценивается уже оценкой «2» – два. Это не была насмешка. Это было совершенно серьёзно. Я помню, что у самых наших бойких девочек из театральных, музыкальных и других сфер перед его занятиями дрожали пальцы. Короче, читать написанное Владимир Георгиевич меня научил. Графику и орфографию мы изучали по классической работе А. Н. Гвоздева «Основы русской орфографии» (Москва, 1950). Помню голос Владимира Георгиевича: «Что пишет об основных значениях букв Алексей Николаевич Гвоздев в первом абзаце своей книги на с. 32? Что говорится о значении букв в следующем абзаце?» Школа работы с научным текстом была основательной.

Лекции по основам графики и орфографии читала профессор Вера Фёдоровна Иванова. Думается, что специалистов такого масштаба в сфере орфографии у нас в городе больше не было. И незабываемая доброта и деликатность в общении.

Занятия по лексике вёл Александр Сергеевич Герд, у которого я хотел писать диплом, но не получилось. Курсовую по «Синайскому патерику» писал у Татьяны Аполлоновны Ивановой.

Запомнился экзамен по синтаксису у Элеоноры Иосифовны Коротаевой. Я рассказывал про актуальное членение предложения и анализировал текст. Тогда я понял, как должен вести себя экзаменатор, чтобы экзамен был одной из форм обучения, а не каждому по заслугам.

Диалектологию читал Валентин Иванович Трубинский. Мы даже представить не могли, насколько это оказалось интересно и полезно. И для работы в аудитории, и вообще для жизни. И уже тем более для тех, кто преподаёт именно русский язык. У Валентина Ивановича был прекрасный низкий голос, с богатой тембральной окраской.

Прекрасны были лекции по русской литературе. Георгий Пантелеймонович Макогоненко читал о Пушкине, о «Медном всаднике», в аудитории, за окнами которой на другом берегу Невы стоял этот самый «Медный всадник». Абсолютное преимущество Георгия Пантелеймоновича как лектора – его голос, его жесты. И ме-то-ди-ка! Лекции его периодически перемежались с коллоквиумами. Он нас слушал, смотрел конспекты. Успешно сдать экзамен можно было двумя способами. Можно прийти просто так, без ничего, но все ответить, показать кругозор и глубину. Второй способ – сдать экзамен, не произнеся ни слова, но выложив перед профессором стопку конспектов статей, предисловий, глав монографий. Тех, которые им были рекомендованы.

Очень яркое впечатление оставили лекции по Достоевскому Григория Абрамовича Бялого. Лекции по советской литературе Евгения Ивановича Наумова. Их книги (я, естественно, их читал), были написаны традиционно, по манере письма выглядели самыми обычными. А лекции – просто незабываемыми. Часто вспоминаю экзамен у Г. А. Бялого. Изо всей группы на экзамен к десяти часам пришёл я один. Все другие решили, что они придут попозже. И пока я готовился к вопросу о периодизации творчества Антона Павловича Чехова, не пришёл ни один человек. Григорий Абрамович пришёл принимать экзамен вместе со своим тогда аспирантом, а в будущем заведующим кафедрой русской литературы Аскольдом Борисовичем Муратовым. Так и прошел час подготовки: два экзаменатора и один студент. Григорий Абрамович и Аскольд Борисович быстро убедили меня, что я недостаточно глубоко понимаю периодизацию творчества великого писателя и поставили тройку. Я не спорил и ушёл домой.

Потом, конечно, был скандал, но это уже без меня.

Я не могу назвать всех, у кого я учился, но все они, ну или многие из них, были яркими личностями. Всё-таки назову ещё двух преподавателей. Слушал курс по русской литературе XVIII века у Павла Наумовича Беркова (и у него же спецкурс по поэзии Валерия Брюсова), курс по этимологии – у Юрия Владимировича Откупщикова.

Главным было – как можно раньше понять, что Университет не знания готовые даёт, а даёт возможность эти знания получать. Рядом те, с кого нужно брать пример. А уж как человек этой возможностью, ему данной, распорядится, – это его дело, его проблемы, его ответственность. Если о себе – можно было и много больше сделать.

         –  Вам довелось учиться у многих известных ученых. Вы упомянули, кстати сказать, Георгия Пантелеймоновича Макогоненко. Мне довелось услышать только одну его лекцию. В марте 1971 года его в нашу группу пригласил Вячеслав Петрович Муромский, в то время – молодой преподаватель филологического факультета, а позже – доктор наук, заместитель директора Института русской литературы РАН (Пушкинский Дом). Эта встреча мне очень запомнилась. Георгий Пантелеймонович рассказывал о своей книге «Роман Пушкина „Евгений Онегин“». Это было почти театрализованное великолепное выступление. Макогоненко закурил сигару, впечатление произвел его золотой перстень… А годы спустя я узнал, что Георгий Пантелеймонович был участником войны, во время блокады, работая редактором и начальником литературного отдела Ленинградского радиокомитета, помогал людям, например Виктору Максимовичу Жирмунскому и Григорию Александровичу Гуковскому. Вот какие имена связаны с нашей alma mater! А вы, насколько я знаю, после окончания филологического факультета некоторое время работали в школе. А как пришли в Университет?

– После окончания университета, с 1970 по 1972 год, я служил в армии. У нас была военная кафедра, по военной специальности мы были артиллеристами. Практически все парни курса, те, кто не служил, были призваны. Место моей службы – артиллерийская дивизия, которая стояла в Пушкине и Павловске. Дело в том, что все выпуски артиллерийских училищ тогда направлялись в районы, где развёртывались новые соединения. Военкоматы с радостью хватались за тех, у кого была городская прописка и жильё. Командиры взводов были нужны, а жилья для них не было.

Я не считаю, что потерял два года. Это работа, которая позволяет получить навыки, далеко не лишние в жизни вообще. Большое впечатление произвели на меня офицеры старшего поколения, которые были участниками войны. Мой командир дивизиона подполковник Завражнов, командир полка полковник Агафонов, можно много фамилий назвать. Это были аристократы в армии: железная воля, умение поставить себя и держаться в соответствии со своей должностью. И – ни одного матерного слова. Они знали, что это их статусу не соответствует.

Однажды присутствовал на суде офицерской чести. Быстро понимаешь, что жизнь – не богадельня.

Когда вернулся из армии, то работу искал долго. Из нас на филологическом факультете готовили учителей русского языка и литературы, в дипломе у меня так и написано: «Учитель русского языка и литературы». Стал искать место школьного преподавателя. Хожу, звоню – ничего не предлагают. Чувствую, что есть место. Но… нужна рекомендация. А у меня среда – не та. Отец слесарь, мать медсестра. Профессионалы – ещё какие! Но профиль-то не учительский. В конце концов попал я во второй половине сентября в вечернюю очно-заочную школу при автоглавке. Там преподаватель внезапно уехал, а учебный год уже начался, искать кого-то уже поздно. Были у меня и дневные классы из ПТУ, но больше всего занятий и консультаций по вечерам. Ученики все старше меня. Стоишь в коридоре, подходит парень, слегка так, «контактоустанавливающе», толкнёт плечом: ну чего?! написал сочинение?

Многих учеников до сих пор хорошо помню. Красивый высокий мощный парень из Сибири. Служил в пожарной авиации, прыгал с парашютом тушить лесные пожары. Практически в одиночестве делал районную газету, сам писал, фотографировал. Хотел на факультет журналистики.

Другой – среднего роста, очень живой, контактный, хорошо говорящий паренёк с длинными, густыми, совершенно седыми волосами, матрос. Капитан в каботажном рейсе решил сэкономить и при перевозке зерна не поставил перегородки. Зерно в шторм как вода. Судно легло на борт и стало тонуть. Ночью, в шторм, при свете прожектора пришлось перепрыгивать на борт подошедшего спасателя. Перепрыгнуть смогли не все.

Запомнился очень взрослый, отчасти уже уставший от жизни ученик по фамилии Орлов. Сидел на уроках после очень ранней утренней смены и слегка дремал, прикрыв глаза: Владимир Иванович, вы не обращайте внимания, я всё внимательно слушаю, просто рано встал и долго за рулём. Однажды объясняю, почему Виктор Астафьев в романе «Прокляты и убиты», рассказывая о жизни солдат в запасном полку, при изображении речи использует (немного, просто как помета) нецензурную лексику. Орлов поднял руку, остановил меня: я тут с вами не согласен. У меня двое дочерей растут. Я покупаю книгу и несу домой, чтобы они учились хорошему русскому языку. А чему их может научить ваш Астафьев? У нас такими словами весь подъезд исписан. И он по-своему прав.

В этой школе я проработал четыре года, едва не перешел в дневную школу. Помочь взялась инспектор из Института усовершенствования учителей Нинель Ивановна Сизова, которая пришла ко мне на урок: а чего вы тут делаете? У вас ведь всё получается. Дала мне рекомендацию в хорошую школу. Но пока я был на сборах (очередное развёртывание полка, в котором я служил), мои классы закрыли.

Оказалось, что к лучшему.

Все эти годы после армии я параллельно работал на условиях почасовой оплаты на кафедре стилистики и редактирования факультета журналистики. Помогла мне найти эту работу Нина Павловна Люлько, которая у нас на пятом курсе вела стилистику. С большим уважением я всегда вспоминаю Нину Павловну, хотя отношения у нас сложились несколько необычные. После двух или трёх занятий я понял, что Нина Павловна к занятиям не готовится. Нина Павловна по моим ответам поняла, что я это понял. На занятия по стилистике я ходить перестал. Но причина у меня появилась уважительная. Родилась дочка, нужны были деньги, и я подрабатывал на асбестовом заводе. После службы летом, когда искал работу, заглянул на кафедру русского языка на филфаке, где писал диплом, и там встретил Нину Павловну. Она расспросила меня, что и как, и рекомендовала на почасовую работу на кафедру к Кире Анатольевне Роговой – кафедра стилистики и редактирования факультета журналистики. В 1976 году там появилась временная ставка, я на эту ставку и перешёл из школы.

Так что в Университете работаю с 1972 года: почасовая нагрузка была такой, что эти годы засчитывались в стаж.

Если на ваш вопрос, а как вы пришли в Университет, отвечать кратко, то ответ прост: цепь случайностей.

         –  Вы имеете впечатляющий опыт преподавания не только в Университете, но и в школе! Мне работать в школе не довелось, у меня опыт только ученический. И он очень разный. С теплотой вспоминаю свою первую учительницу Анфису Ивановну Соловьеву из школы № 33 Металлургического района города Челябинска, где учился первые шесть лет. Потом – ленинградская школа № 69 имени А. С. Пушкина в здании бывшего Александровского лицея на Кировском проспекте. И, наконец, школа № 84 на Кронверкской улице. Отец был кадровым офицером, а для офицерской семьи переезды, увы, дело обычное. Не могу сказать, что в смене школ есть что-то хорошее. Да и вообще порой приходилось сталкиваться с равнодушием учителей, формализмом, странным недоверием. Помню, в седьмом классе сам, без какой-либо помощи написал сочинение, а учительница своими красными чернилами начертала: «Стыдно все списать и не добавить ни одного своего слова». Я, конечно, не стал ничего доказывать, хотя и было очень обидно. Убежден в том, что в школе не должно быть подозрительности, казенщины, схематизма, а должно быть максимально доброжелательное и даже сочувственное отношение к ученикам. И, конечно, – больше творчества. В последнее время звучит особенно много нареканий в отношении школьного образования, в частности, о пресловутом ЕГЭ. И критика, думаю, справедлива! На эту тему «Петербургский публицист» уже выступал. Можно вспомнить статьи профессора Валерия Дзантемировича Таказова (https://spbspeaks.ru/2022/06/15/валерий-таказов-суициды-у-школьников/) и бывшего учителя Ларисы Леонидовны Соколовой (https://spbspeaks.ru/2022/08/18/лариса-соколова-размышления-об-экзам/), которая имеет очень большой опыт преподавания в школе. Лариса Леонидовна – лауреат Президентской премии, автор публикаций в журналах «Русская словесность» и «Литература в школе», автор учебного пособия для старшеклассников «Пунктуация. Лексика. Культура речи». А что вы, Владимир Иванович, думаете о системе школьного образования? Как подготовлены те, кто вчера был школьником, а сегодня уже стал студентом? Ведь появляются публикации о вопиющей безграмотности молодых людей.

– Да, Лариса Леонидовна – высококлассный специалист. Много лет работал вместе с ней в предметной комиссии и всегда ценил как умение работать с текстом, так и её чисто человеческие качества.

Что касается системы школьного образования, я не знаю, как она сейчас выглядит изнутри. В своё время я несколько раз публично, резко выступил против ЕГЭ. Меня в систему приёма больше никто не приглашал. Сейчас о школьном образовании могу судить лишь по тем выпускникам средней школы, которые приходят к нам на факультет.

Но сначала о ЕГЭ. Ставить вопрос о ЕГЭ в общем плане, хорошо это или плохо, неправильно, некорректно. ЕГЭ – это несколько самостоятельных идей, каждая из которых вовсе не предопределяет существование других. И оценивать их нужно по отдельности.

Первая идея – независимая комиссия по приёму выпускных экзаменов. Это правильная идея, ничего плохого тут нет. Можно только приветствовать.

Вторая идея – совмещение выпускного и вступительного испытания. В одних вузах она вполне может быть реализована, в других абсолютно неприемлема.

Третья идея – проведение экзамена в форме теста. Ну, что сказать?.. Как одна из многих других форм контроля, идея тестирования сама по себе вполне имеет право на существование. Но она абсолютно неприемлема как форма проведения итогового испытания.

Если говорить о курсе русского языка и литературы, то школа должна научить человека читать, писать и говорить. Учитель русского языка и литературы и должен учить читать, писать и говорить. Вместо этого они вынуждены заниматься совсем другим – готовить выпускника к сдаче ЕГЭ.

Поэтому многие студенты вообще не читают художественную литературу, потому что они не понимают, зачем её вообще нужно читать, если речь не идёт о ЕГЭ. С устной речью вообще катастрофа. Мало кто владеет нормами повседневной деловой коммуникации. Много орфографических и пунктуационных ошибок.

Но не это самое тревожное. Тест катастрофически плох тем, что из процесса образования исключается процесс воспитания. Исключается процесс воспитания в себе волевого начала. Как следствие, человек не ощущает необходимости уважать самого себя.

Вот наши будни: когда вы пришлёте мне первую главу курсовой? – на следующей неделе – это не ответ – ну, хорошо, в понедельник. В большинстве случаев в понедельник первая глава не присылается. Нет понимания того, что если я что-то произнёс, то я взял на себя обязательства, которые я должен выполнить. Нет понимания того, что учёба в университете – это работа: или я прихожу на лекцию, или я сижу в библиотеке. На лекции и в библиотеке нужно вести конспект. Конспект, с которым потом можно работать.

Знания у нас стали подменяться информацией, бессистемно и бестолково собранной в поисковых системах. Нецензурное слово в обыденной публичной коммуникации воспринимается как что-то естественное. Хотя для человека с достоинством – это всё равно что ходить с размазанными соплями. И патриотизм, как говорит Карен Шахназаров, – это тоже прежде всего чувство собственного достоинства.

Подводя итог: настоящее обучение русскому языку и литературе – это прежде всего воспитание. Современная система подготовки к ЕГЭ на это не нацелена.

–  Вы коснулись вопроса, который не может не волновать. Это  вопрос воспитания! Конечно, можно с использованием определенных технологий вложить в юное создание некоторый объем знаний. Но это ли главное? Куда важнее вырастить гармоничного, образованного, духовно развитого человека, способного построить свое достойное будущее. В связи с этим большое значение приобретает проблема ответственности взрослых по отношению к юному поколению. А здесь далеко не все благополучно! Недавно я посмотрел фильм «Волчок» Василия Сигарёва. Картина пронзительная, тяжелая, даже страшная в своей онтологической беспросветности. Фабула проста: мать маленькой девочки ведет разгульный образ жизни, и это заканчивается трагедией. Девочка погибает. Ситуация исключительная, однако моя жена, которая работает в школе, прокомментировала: знаешь, сколько таких неблагополучных семей… Ладно, это, как говорится, быт. Но что подсовывают обществу некоторые чиновники, причем трудно понять, делают они это по причине собственной вредности или клинического идиотизма.

Меня крайне озадачили два недавних события. Первый прокомментировала журналист Елена Колядина: в Череповце школьников водят на спектакль, содержание которого даже взрослых повергло в шок. Да-а… можно только тяжело вздохнуть, прочитав цитату из «детской» пьесы, которую приводит Колядина. И журналист задает закономерный вопрос: «Скажите, из сотен пьес для подростков на деньги Президентского фонда культурных инициатив больше нечего было выбрать? А президент в курсе, куда идут деньги его фонда? Кто-то вообще смотрит, что показывают в театрах детям? И этот спектакль был обязателен к бесплатному просмотру» (https://dzen.ru/a/Y-DVGVeUuQp1haoH). А другой эпизод касается «гей-бестселлера» «Лето в пионерском галстуке». Казалось бы, «роман» уже объективно в печати  оценили (см.: Башлыкова Н. Есть столько книг // Известия. 2023. 25 янв. URL: https://iz.ru/export/google/amp/1459110), да и Никита Михалков в «Бесогоне» приложил эту поделку. Получается, уже нельзя сей «труд»  рецензировать? Конечно, можно. Но едва ли уместно это делать под заголовком «Пионеры как герои аниме» на целую полосу в газете, которая издается тиражом 150 тысяч экземпляров на бюджетные деньги! Еще и обложу книги красочно воспроизвели… У меня, например, нет никакого желания оплачивать подобные опыты массового издания. Кстати сказать, я прочитал это произведение – скучная малохудожественная халтура! Так и видится: две девчонки, авторши, попивая пивко, прикола ради эту халтуру и замутили, понимая, что на нее клюнут незрелые и чуть-чуть сентиментальные души.

А спросить, Владимир Иванович, я хотел бы вас вот о чем. Вы, один из крупнейших специалистов по языку СМИ, могли бы дать практический совет журналистам – как обращаться со словом? Ведь оно по сути своей сакрально, содержит множество глубоких, порой скрытых смыслов. Слово может поднять человека, а может его и низвергнуть, завести в экзистенциальный тупик.

– Думаю, что все эти административные безобразия, о которых вы рассказали, можно быстро прекратить. Нужно всего лишь проявить политическую волю.

А вот что касается того, чтобы мне давать практические советы журналистам, как обращаться со словом? Это было бы нелепо. Я не работаю с актуальным речевым материалом в медийной среде. У меня нет такого опыта, который есть у них. Я просто желаю им здоровья, удачи и творческих успехов.

Что бы я мог сделать для них полезного? Можно, например, провести системный речевой анализ новостной ленты какого-то информационного агентства. Или что-то подобное. Но на это мало кто решается. Тут могут встать вопросы о конкретных людях, неприятных решениях и т. д. А вам это нужно?

Так что просто пожелаем всем профессиональных успехов.

–  Вы правы: чтобы прекратить безобразия, нужно проявить политическую волю, но, как видим, её не всегда хватает… А что касается практического совета журналистам, то один совет, причем очень ценный, вы только что дали – проведение анализа опубликованных текстов. Помню, еще в 80-е годы прошлого века одного из преподавателей Университета пригласили на летучку в редакцию газеты «Ленинградская правда», где он сделал обзор публикаций, кстати сказать, весьма критический. И никто не обиделся… В 90-е годы меня пригласили в редакцию газеты «Деловой Петербург», и мы с молодыми сотрудниками в течение нескольких дней рассматривали тексты, определяли, в частности, их жанровую принадлежность. Наверное, возможны и другие формы сотрудничества, что, помимо прочего, смогло бы устранить надуманное противоречие между практиками и теоретиками.

– Я не вижу никаких противоречий, они действительно надуманы. Каждый ведь занимается своим делом. Кто может писать, тот пишет, кто может анализировать – анализирует, кто может преподавать – преподаёт.

Что касается форм сотрудничества, то, конечно, они есть. Это прежде всего тренинги – интенсивные занятия по очень конкретным проблемам.

Например, внедрение ЕГЭ в том его виде, который и сейчас перед нами, привело к полной утрате навыков устной речи. Вот на первом курсе приходит на занятия выпускник средней школы. Прошу: встаньте, смотрите на меня, внимательно слушайте фразу, которую я произнесу, и затем повторите её в том же темпе и с тем же интонационным рисунком. Из группы в двадцать с лишним человек в лучшем случае справляются с заданием один – два человека. Снова прошу: встаньте перед зеркалом и ещё раз повторите ту же фразу. Студент повторяет, я объясняю: ваши губы неподвижны, мимика отсутствует, взгляд говорит о внутренней напряжённости, тело застыло. А ведь теория говорит о том, что устная речь – это не только слова. Это интонация, мимика, жесты, взгляд.

Наш курс по устной речи ознакомительный. У нас нет кафедры устной речи, нет лаборатории устной речи. Поэтому и выпускник говорит ненамного лучше первокурсника.

Но дело не только в этом.

Умение хорошо говорить требует вложения сил, усердия, решимости. Заниматься нужно каждый день. Нужно не терять тот кураж, который появился тогда, когда ты решил заняться своей речью. Это всё равно что заниматься музыкой, спортом. Нужен постоянный самоконтроль. Прошел день – подумай, что и как ты говорил. Оцени речь тех, кто говорил с тобой. Постоянно пробуй свои силы в самых разных обстоятельствах.

Почему я так много говорю именно про устную речь. Всё очень просто: хорошо пишет тот, кто хорошо слышит. Только на слух можно понять, что тут нужно переставить слова, а тут сократить фразу, а тут сбился ритм и не тот интонационный рисунок.

Казалось бы: так в чем же дело?! Занимайтесь. Но студенты на первом курсе не понимают, насколько это важно. А те, кто уже встроился в производственную цепочку, не имеют на это времени. А их руководители не имеют возможности выделить время и деньги для таких занятий.

Несомненно, нужно хотя бы понемногу читать вслух хорошую художественную прозу, постепенно совершенствуя свои речевые навыки.

Беседу вел Борис Мисонжников