Сергей Тришин. Исповедь маленького человека

Прошло уже больше двадцати лет, как нет в живых моего отца. В память о себе он оставил детям и внукам рукопись и назвал ее «Исповедь маленького человека». До сих пор не могла решиться опубликовать из нее хотя бы фрагменты, поскольку текст исполнен таких откровений, человеческой боли и душевных переживаний, что всякий раз меня останавливал вопрос: а можно ли это выносить на суд общественности?

В год 80-летия Великой Победы и окончания второй мировой войны решила публиковать самые «нейтральные» эпизоды жизни, прежде всего связанные с пребыванием в Маньчжурии, где Сергей Яковлевич Тришин, 1911 года рождения, провел долгих 7 лет военной службы.

Предисловие к книге привожу дословно, как и весь незамысловатый, совсем не художественный текст, в котором не решаюсь поменять ни слова.

Галина Мельник,

доктор политических наук,

почетный профессор Санкт-Петербургского

государственного университета

* * *

Сергей Тришин. Исповедь маленького человека

Маньчжурия – чужая страна

Каждый человек, родившись на свет, рано или поздно уходит из жизни, пройдя свой жизненный путь, и это является его личной историей. Выдающиеся личности известны обществу, и память о них увековечивается в литературе, художественных образах, запечатлевается в портретах, скульптурах, памятниках, мемориальных досках или через широкую сеть средств массовой информации: журналы, газеты, кино, радио, телевидение.

Простых смертных людей, к числу которых отношусь и я, – миллионы и миллиарды. Уходя из жизни, остаются незаметными для общества. В лучшем случае перед захоронением кто-то из близких родственников или друзей скажут: «Хороший был человек» или «Пусть земля ему будет пухом».

Память о таких людях кратковременна. Только близкие люди, такие, как жена, дети и внуки, вспоминают о тебе с горечью. Будут скорбеть по ушедшему из жизни по исторически сложившимся человеческим традициям, но в скором времени смирятся с утратой, и все постепенно изгладится из памяти. Останется только сознательный или подсознательный долг – в торжественные дни или годовщину со дня смерти сходить к месту захоронения и отдать долг памяти. Написать эти сохранившиеся в моей памяти воспоминания побудило меня то, что я прожил сравнительно долгую и нелегкую жизнь, о которой мало знают дети и, тем более, внуки.

Имею ордена «Красной звезды» и «Отечественной войны II-й степени», медали «За победу над Германием» и «За победу над Японией» и другие медали.

Вся моя длинная серенькая жизнь простого, как раньше говорили, советского человека. И все же я не был в стороне от жизни, вносил определенную лепту в общее дело, теперь уже не существующего Великого Советского Союза. В настоящее время резко изменившаяся жизнь привела к безрадостной и почти не обеспеченной старости.

Призыв в Красную армию

Наступил 1939 год, год моего призыва на действительную службу в Советскую Армию. До этого из республик Средней Азии массовых призывов не было. Только в 1936 году принята новая Конституция СССР, в которую включили статью об обязательной воинской повинности всех юношей, достигших 18-летнего возраста. В 1939 году впервые в Средней Азии проводили призыв в армию по новому закону. В октябре 1939 года в Чирчикском райвоенкомате прошел призывную комиссию, причем испытательную. Несмотря на то, что комиссией установлено, что у меня правый глаз видит хуже левого, комиссией был признан годным для службы в армии. После того я уволился с работы и до сборов к отправке приехал в Ташкент на несколько дней. В это время мой брат Егор Яковлевич второй год лежал в больнице имени Семашко, которая находилась в районе ныне действующей гостиницы «Ташкент». Брат болел бруцеллёзом костей. Очень пакостна болезнь, сопровождаемая невыносимыми болями. Болезнь передается через коровье молоко. Не знаю, насколько это верно, но говорили, что болезнь была запущена. Во всяком случае брат получил государственную пенсию в связи с это болезнью. Размер пенсии не помню. Уходя в армию, я сходил в больницу, пообщался с братом. Дома устроили небольшой прощальный вечер, где я впервые открыто закурил перед сестрой, посчитав себя взрослым и самостоятельным человеком. Собрал неказистые пожитки в дорогу и отправился в Чирчик на призывной пункт. Это был конец октября 1939 года. Посадили нас в красивые товарные вагоны, застланные какой-то соломой с установленными теплушками и поезд тронулся – прощай гражданка, здравствуй Красная Армия и новая беззаботная, как нам казалось, новая жизнь.

Я представлял себе, что научат, оденут и накормят, что до этого было всегда повседневной головной болью, как заработать, чтобы купить обувь. Одеться и прокормить себя, а еще и помочь семье, потому что с сестрой жил, по существу, одной семьей. Состав призывников был разношерстным, многонациональным: узбеки, русские, туркмены, таджики, киргизы и т. д. Везут, но куда везут, никто ничего не знал. Кстати сказать, в Армию уходил с большим желанием и надеждой на государственное обеспечение. В моем сознании Армия была в большом авторитете. В прессе широко пропагандировали ее необходимость и значение. Только теперь понимаем, что многое приукрашивалось. Многое понял после военных столкновений с японцами на реке Халхин-гол и озере Хасан (Дальний Восток).

Итак, только когда проезжали Читу, нам сообщили, что едем в Комсомольск-на-Амуре. Представляете, какая была для меня радость, что сбылась мечта – увидеть всю страну. Довезли нас до станции Волочаевка. В то время были модными песни «Катюша» и «Волочаевские дни». Вдруг как в сказке все оказалось наяву. И штурмовые ночи – Волочаевские дни! Узнали, что от станции Волочаевка до Комсомольска-на-Амуре всего несколько часов езды. Некоторые ребята свои вещи начали продавать, менять на продукты в надежде, что вскоре получим на армейское обмундирование. Однако оказалось, что от станции Волочаевка до Комсомольска-на-муре мы тащились трое суток, так как оказалось, что дорога по существу в эксплуатацию не была сдана. За окном уже был ноябрь, холод и снег пугали. От Волочаевки до Комсомольска-на-Амуре паровоз отапливали не углем, а дровами (причина мне до сих пор непонятна), А дрова заготавливались заключенными. По пути к месту назначения было очень много лагерей, как мы догадывались, их появление было следствием сталинско-ежовских репрессий. На перегонах останавливались для заготовки дров. На одной из заброшенных станций нас вывели из вагона для сбора дров Был дикий холод, пронизывающий ветер, снежная метель. Название станции в памяти не сохранилось. Кругом тайга, бурьян в рост человека, решили погреться, зажгли этот бурьян, который вспыхнул мгновенно как порох, ветром подхватило пламя. Чуть-чуть не сожгли весь эшелон.

Тушить нечем. Офицеры ищут виновных, матерятся. Стали срывать с себя одежду. В большинстве своем ребята в узбекских халатах начали своей одеждой отбивать пламя от эшелона, кое-как его отбили, и пламя повернуло в тайгу, а там была поляна, на которой расположилась небольшая деревушка. Что стало с ней – не знаю. До сих пор стоит картина перед глазами. Нам дали быстро команду: по вагонам. Все измазанные сажей, в обгоревшей одежде погрузились в поезд и состав снова тронулся в путь. Итак, спустя трое суток мы прибыли в Комсомольск-на-Амуре. Было утро 7 ноября 1939 года. Выгрузили нас из вагонов, мороз под сорок градусов. Лежит снег по колено, все в летней обувке, у кого-то только легкий пиджачок, местные товарищи в тюбетейках, в узбекских прожженных халатах.

Строем повели в город, мы протопали около пяти километров. По существу, город только строился, и его так можно было назвать условно. Первым делом нас привели в баню, которая не могла вместить всех сразу. В первую партию попали счастливчики. В бане все побросали свою одежду, и нас сразу одели в солдатскую одежду. Там же, в бане, выдали диагоналевые брюки цвета индиго, шерстяные гимнастерки, валенки, шлем-буденовку (в то время шапок-ушанок еще не было), солдатский ремень и полушубки. В обновленном виде повели строем в казармы. До бани многие получили сильные обморожения. Валенки нам выдали машинной валки – они были новые и жесткие. На дороге гололед. Люди, не привыкшие к такой обуви, на каждом шагу падали, не могли идти. Наконец, добрались до казарм. Казармы расположены в тайге, кругом лес, ничего еще не было благоустроено. Нас ждали общие двухярусные нары и отопительные печи. Утермарки отапливались дровами. Поскольку день был 7 ноября, нас поздравили с праздником и повели на обед в столовую. Как правило, для новобранцев был предусмотрен карантин в 15 дней. Началась армейская жизнь. За это время сформировались отделения, взводы, роты и полк. Строй, команда, каждая минута – учеба. Изучали воинские звания, знаки отличия: треугольники у командиров на петлицах, у среднего командного состава кубики, у старшего ромбы. Изучение Устава внутренней службы было в обязательном порядке, и два часа в сутки занимали политические занятия. Новобранцев учили, как общаться между собой и командным составом.

Жизнь в лесу, в бараках создавала столько трудностей, ведь многие ребята, особенно из кишлаков, попав в такую обстановку, с трудом переносили суровый климат. Зимой в Комсомольске-на-Амуре морозы доходили до 50 градусов, да еще с ветром с Амура, и как бы ты ни был тепло одет, ветер пронизывал, как говорится, до мозга костей.

Кроме того, армейского питания, как правило, на первых порах никогда не хватало. Особенно тяжело переносили такое питание люди национальностей республик Средней Азии. При прохождении карантина кормили пищей, приготовленной из соленой рыбы горбуши – и первое, и второе блюдо, да еще давали ржаной хлеб. Люди отказывались от такой пищи и сидели на одном чае и хлебе. Начали поступать массовые жалобы. После этого забросили колбасу, из которой тоже готовили первые и вторые блюда. Люди и колбасу в это время не ели. Снова сели на чай и хлеб. Опять начались жалобы. Мучила всех изжога. Потом стали готовить из мяса свинины. Мусульмане считали эту еду оскорблением. Где-то спустя месяц со дня прибытия на базу забросили и говядину, и баранину. Дело с питанием начало нормализовываться. Готовилась пища из говядины или баранины. Бывало, кто-нибудь в шутку из ребят европейцев вслух говорил – «опять на обед ”чушка”» (свинина). Мусульмане, как пробки, вылетали из-за столов, собирались где-нибудь отдельно и пили чай с хлебом, а оставшимся за столом больше доставалось.

Изучение военных уставов велось на русском языке.

Так начались – первые дни и месяцы армейской службы. Из нас, среднеазиатов, был сформирован третий особый строительный корпус, который занимался строительством судоремонтного завода. Строительной техники почти никакой не было, занимались в основном земляными работами, и, кроме отбойных молотков, ничего другого не было. Котлованы рыли вручную. Зимой в сорокоградусные морозы ни отбойный молоток, ни металлические клинья, ни кувалда не помогали. Солдаты стали понемногу приспосабливаться. На ночь оставляли дежурных, которые жгли костры в котлованах. Земля после этого оттаивала и это ускоряло рытье котлованов. Грунт был своеобразный. Видимо, когда-то было морское дно, наслаивался ил, и когда замерзал, его ничем нельзя взять. У солдат на руках образовывались кровяные мозоли. Военная дисциплина – есть дисциплина, на все работы устанавливались нормы, которые нужно было выполнить. Это был каторжный труд. Многие, как я уже упоминал, не знали русского языка, а все командование, начиная от младшего командира до старших офицеров, были русскоязычные, и все команды подавались на русском языке. Под предлогом незнания русского языка многие солдаты стало симулировать. Подается команда, солдат ее не выполняет, отвечает «моя бельмайман» (не понимаю), хоть его режь, он стоит на своем. Ни наряды вне очереди, ни другие наказания – ничего не помогало. Занятия с изучением военных уставов велись также на русском языке. Короче говоря, это было трагедией.

Через полгода с момента нашего прибытия, наконец, решили отобрать более волевых ребят, знающих русский язык. Организовали для них курсы по подготовке младших командиров. По окончании курсов, всех их поставили во главе отделений. И тогда дело сдвинулось с места. Где не выполнялись команды на русском языке, переходили на свой родной язык. Хотя мы и были в строительных частях, дисциплина была жесткой. Мне на первых порах со службой не везло. Когда мы прибыли на место, старый состав уже демобилизовали, на строящемся судостроительном заводе один солдат, работающий в лаборатории, был задержан. Его некем было заменить. У меня в документах была указана специальность: лаборант по испытанию стройматериалов. Тогда меня быстро, даже не прошедшего карантин, направили в лабораторию. Я приехал в лабораторию и там закрепился.

Работа была та же самая, которую выполнял на строительство в городе Чирчике. Был, по существу, сам себе хозяин. Первые дни после подъёма в 6 утра все пробы бетона были готовы. Солдат выводили на улицу на физическую зарядку, которая занимала 15–20 минут. Причем без гимнастёрок и нательных рубашек в такие сильные морозы. Затем туалет, завтрак и по расписанию на работу или на занятия. Позже меня от физзарядки освободили. Я после завтрака сам без строя шел на завод в свою лабораторию. Натопишь помещение и сидишь в тепле. Три раза в сутки замеришь температуру воздуха, наружную, и поскольку кое-где уже были возведены корпуса, внутреннюю температуру, занесешь данные в контрольный журнал. Снимешь пробы бетона, сделаешь анализы. И время свободно. Так мне в этой части повезло, и я не испытывал всех тех тягот, которые переносили остальные солдаты. Работа в лаборатории давала возможность в свободное время изучать все уставы. Кроме того, наряду со строительными работами проводились занятия по боевой и политической подготовке, в которых я по долгу службы не всегда принимал участие, готовился самостоятельно во время работы и сдавал отдельно темы, когда проходили политзанятия. Я начал выделяться среди своих сослуживцев. Однажды меня вызвали и предложили вести политические занятия, которые проводились ежедневно. Я отказывался, мотивируя тем, что у меня не хватит для этого знаний. Однако через комсомольскую организацию меня утвердили руководителем по проведению политических занятий.

Первое время не хватало моей эрудиции. Очень много приходилось готовиться, конспектировать, а затем на занятиях читать написанный текст. Сколько ни сидел за подготовкой, все равно на два часа мне не хватало материала. Иногда приходилось рассказывать какие-то анекдоты. Постоянно занятия стал проводить более интересно и содержательно. Солдаты слушали с удовольствием. При проведении занятий использовал наглядную агитацию – географические карты, рисовал разные диаграммы и т. д. Вышестоящие командиры и специально создаваемые комиссии проводили проверку занятий и оценивали успеваемость солдат. Проведение занятий открывало мне самому глаза на текущие события, и я постепенно расширял свой кругозор. До некоторой степени это как-то меня выделяло среди моих сослуживцев, да и отношение старших командиров ко мне было более уважительным. Одно время проводили набор в школу по подготовке офицеров, вызвали меня и предложили пойти учиться на офицера. Я наотрез отказался. Причиной отказа от офицерской школы была неуверенность в своих силах, с одной стороны, а с другой – и самой главной – это вечная дисциплина, суровая военная жизнь. Не можешь распорядиться сам собой, хотелось после армии быть свободным человеком. А в 1940 году уже чувствовалась подготовка к большой войне.

В Армии прошли структурные изменения. Был введен институт командиров, хотя раньше было единоначалие, а сейчас вводился институт комиссаров в воинских частях. Одновременно вместо командиров стали офицеры, была изменена и форма. Вместо шлема «буденовка» стали носить шапку-ушанку, изменена и форма гимнастерки. У офицерского состава введены кители, изменены знаки различия. Если раньше были кубики и ромбы, у командиров на петлицах гимнастерки, на погонах появились звездочки. Две нашивки – сержант, три – старший сержант, также появились новые должности. У младшего командного состава тоже были погоны, и вместо треугольников введены нашивки. Одна нашивка – ефрейтор, новое звание, раньше в составе младших командиров таких должностей не было. Старший сержант – тоже новая должность, хотя им выполнялись те же функции, что и раньше. Вводились политорганы, появились должности комиссаров, т. е. заместителей командира части по политработе. Если раньше командир принимал решение единолично, то теперь без согласования с заместителем приказ считался недействительным. В этот период мне без всякой подготовки присвоено появившееся новое звание – заместитель политрука. Четыре треугольника на петлицах гимнастёрки и по одной красной звезде, обшитой по краям вручную бисерной нитью, на гимнастерке чуть выше локтя. Новая форма красиво смотрелась с обувью – солдатскими ботинками и обмотками. Шло время, шла служба, наступил 1941 год. Осенью кончался срок службы, мы готовились к демобилизации, но по обстановке чувствовалось, что что-то неладно.

В сороковых годах к командованию Красной Армией приступил маршал Тимошенко, который резко ужесточил военную дисциплину. Раньше, если солдат проштрафился в чем-то, его сажали на гауптвахту. На работу водили под конвоем. С формы снимался только один ремень. Питание на гауптвахте было такое же, как и у всего состава. Штрафники получали газеты, пользовались радио, шашками, шахматами, домино. С приходом к командованию Тимошенко гауптвахта стала как тюремная камера. Койка выдавалась только на 6 часов. Питание – пайка хлеба и чай, все развлекательные игры, а также газеты, радио – все изымалось из пользования штрафников. С них снимались погоны. Звёздочки убирались с головного убора. Самый настоящий арестант. Кроме того, если раньше военнослужащий мог отсутствовать в воинской части трое суток, теперь – только одни сутки. Больше стало уделяться внимания боевой выучке, даже в строительных военных частях, к которым относились и мы. Помню один случай из нашей части: до выхода новых призывов одному солдату предоставили отпуск. Когда он возвращался из отпуска, в пути его застал новый приказ о дезертирстве. Как он рассказывал сам с прибытием в часть, рассчитывал, что на сутки-двое он может опоздать. За это ничего не будет, но по новому приказу о дезертирстве уже считалось, не трое суток, а только одни в пути. С ним ехал один офицер. Он с ним посоветовался, что ему будет, если нет оправдательных документов? Офицер ответил: будут судить военным трибуналом за дезертирство. Тогда солдат посмотрел на отпускное свидетельство, в котором была указана дата – первого числа, и он решил подставить к единице ноль. Чернила оказались разные, он подтер дату, чтобы подобрать такие же чернила. Исправление оказалось заметным, и это еще больше усугубило его положение. Подделка отпускного свидетельства до прибытия в часть была без труда обнаружена. И по горячим следам нового приказа материал был передан в военный трибунал, и солдат получил срок – 6 лет. Вот так выполнялись воинские приказы. Правда, после долгих апелляций через Верховный совет СССР его все же через полгода отпустили, и он снова вернулся в часть.

Приказы Тимошенко были жесткими, направлены на укрепление выносливости военнослужащих. Очень популярным в то время было проведение кроссов. В летнее время – большие пешие походы, да еще в противогазах. А в зимнее время большие расстояния преодолевались на лыжах. В летнее время с задачами азиаты кое-как справлялись, но зимой на лыжах им было очень трудно. Во-первых, непривычно адаптироваться к таким холодам, во-вторых, никто не умел ходить на лыжах. Приходилось, кроме специальной подготовки, отрабатывать навыки хождения на лыжах. Бесследно это не проходило. Первое обморожение, причем сильное, я получил, когда впервые встал на лыжи.

Помню, однажды в выходной день взял увольнительную для освоения лыж. Катался по тайге. В это время нам, кроме выходного обмундирования, выдавали ватные стеганые брюки и фуфайки. Я оделся тепло, так как на улице был сильный мороз. Встал на лыжи и катался по тайге. Запарился в ватной одежде. Вернулся в казарму. Переодел ватные брюки, заменив на диагональные и в одной гимнастерке снова стал на лыжи. При ходьбе разогрелся, с лица стал стекать пот, руки взмокли. Я даже снял перчатки.

Возвращаюсь к обеду в казарму – рота строилась уже на обед в столовую. Я подъезжаю и отстегиваю лыжи. Один товарищ подходит ко мне и говорит, что я случайно отморозил себе уши. Я не обратил внимания на его слова. Говорю, хватит шутить. Да ты, посмотри, я же тебе говорю серьезно, ты с этим не шути. В присутствии его мне неудобно было проверить свои уши. Когда строй ушел, я подумал: проверю. Взялся руками за уши, они не двигаются. Я перепугался, потому что так обмораживать их мне никогда не приходилось, но я знал, что нужно срочно предпринять, – растереть снегом. Я начал растирать свои уши снегом. При таких больших морозах снег сыпучий, жесткий, как песок. Я начал растирать и, видимо, когда они стали немного отходить, нанес травму – ссадины, да еще додумался зайти в казарму, которая была сильно натоплена, а я еще подошел к горячей печи и начал отогревать уши. На следующее утро мои уши были похожи на украинские галушки или более точно сравнение – на сибирские пельмени, стыдно было показаться людям. Чтобы себя не скомпрометировать, прятался от посторонних глаз в лаборатории. В таком возрасте самолюбие брало верх. И это обошлось мне дорого. Все уши опухли до такой степени, что стыдно было показаться кому-то на глаза, а нужно было сразу пойти в санчасть, где мне бы оказали медицинскую помощь.

Второй случай – обморожение больших пальцев на ногах. Кроссы тогда проходили на расстоянии от 10 до 50 километров. Однажды шли на лыжах на расстояние в 25 километров, хождение на лыжах с помпой и боевой выкладкой. Я уже в то время технику в основном освоил. Когда вернулись в казармы, сняли с себя все вещи и сняли лыжи, было как будто все нормально, но, когда я снял с себя обувь, смотрю большие пальцы ног – белые и совершенно не сгибаются. Пришлось выйти на улицу и снова оттирать снегом. Оказывается, от зажимаемых рамкой лыж пальцы омертвели и совершенно не чувствовали обморожения. На этот раз отделался легким испугом. Постепенно пальцы отошли, стали снова рабочими. Я уже не говорю о том, что щеки особенно часто подвергались обморожениям, поэтому следили друг за другом и, как побелеют щеки или нос, сразу их оттирали снегом. Причем не отставая от строя.

В то же время не только устно, но и в печати употреблялись такие пословицы, как «Тот, кто летом не работал над собою перед кроссом, тот зимой в снегу зарылся носом».

Длительные кроссы с полной солдатской выкладкой предполагали конкуренцию, и не каждый их выдерживал. Ситуации соответствовали пословице «Тяжело в учении, легко в бою». Единственное полученное обморожение ушей и пальцев на ногах и руках, сказываются до сих пор. Как холодная погода, небольшие морозы, эти части быстро мерзнут. Так шел второй год армейской службы, и осенью 1941 года мы должны были демобилизоваться. Но 22 июня 1941 года в выходной день – воскресенье после «мертвого часа» (дневной часовой отдых солдат) по радио услышали голос министра иностранных дел В. М. Молотова: «фашистская Германия вероломно и внезапно, без объявления войны вторглась, напала на Советский Союз и атаковала безжалостно массированными ударами. Немцы бомбили экономически развитые и в стратегическом плане имевшие большие значения города Липецк, Житомир, Гомель, Брест, Киев» и т. д.

На фото:

Сергей Яковлевич Тришин
Слева направо: Надежда Ивановна Тришина (мама Галины Сергеевны); Галина Сергеевна Мельник (в детстве); Сергей Яковлевич Тришин
Галина Сергеевна Мельник (справа) с братом Валерием