Первый день войны

В первый день войны, не  было какого-то  страшного ощущения. У всех  была твердая уверенность в непобедимости Красной Армии и мощи советского государства. Подтверждением тому служили  прошедшие перед войной военные события. Военные столкновения с Финляндией, которые завершились победой Светского Союза. Столкновения с Японией на фоне Халхин-гола и у озера Хасан на Дальнем  Востоке закончились  еще быстрее, чем с  финнами. Было такое ощущение, что и с Германией быстро все закончится и осенью 1941 года все равно демобилизуемся.  Но такой прогноз не оправдался. После начала войны в скором времени наш 8-й особый  строительный корпус, который дислоцировался в Комсомольске-на-Амуре, погрузили  по тревоге в эшелоны и повезли в неизвестном направлении. У всех сложилось мнение, что везут нас  на Запад, на войну с немцами. У всех было  приподнятое настроение: наконец-то  действительно придется поучаствовать в настоящей войне и до конца выполнить  свой священный долг по защите  своей Родины. Мы так были все воспитаны, что настал  день и час, когда ты выполнишь свой священный долг.

Однако  нас привезли в город Лесоводск Приморского края. Это не так далеко от города Комсомольск-на-Амуре. Из расформированного 3-го особого строительного  корпуса сформировали боевые части. Я по распределению попал в 108-й стрелковый полк, третью горно-вьючную артиллерию 66-й стрелковой дивизии. Дальневосточный фронт, которым в это время командовал Михаил (Микаел) Артемьевич Парсегов.

Началась новая боевая жизнь, только с условным противником. Нужно  было в короткие сроки осваивать после  строительства  боевую технику и правила ведения боя в условиях настоящей войны. Наша артиллерия, куда я был назначен, состояла из 76-миллиметровых горно-вьючных пушек образца 1909 года. На конной тяге  везли пушку, которая разбиралась и вьючилась на шесть коней. Эти  подразделения формировались для применения в  горной местности. При необходимости  пушка разбиралась, вьючилась на коней и могла перемещаться в гору, где быстро собиралась и готова была к бою. Служить в такой артиллерии было очень трудно. Особенно когда разобранное орудие вьючилось на коней. Одно артиллерийское орудие весило 63 килограмма. Пока его поднимали  на лошадь, как гласит русская пословица, «чуть  пупки не развязывались», не говоря  уже о других  частях пушки: нужен ствол, колеса, защитный щиток, передок и т. д. В мирное время лошади для  этой цели  подбирались крупные и сильные. На одну лощадь приходилось по норме – 12 кг зерна  фуражного (овес, ячмень), не считая сенажа. Наряду с изучением военной техники. Начались учения, как на войне, с применением боевой техники, только против условного «противника».

Каждый день – марш-бросок по самым труднопроходимым местам. По тайге, по заболоченным местам, в  жару, дождь, в дневное и ночное время. Особенно тяжело было артиллеристам, да еще на конной тяге. Простому солдату после походов и боевых  занятий проще: привел себя в порядок, почистил личное орудие – и  свободен. Артиллеристу же, кроме того, что нужно привести себя в порядок, нужно вычистить лошадей, напоить и накормить их. Необходимо вычистить  до блеска и отмыть  пушки. Особенно невыносимо тяжело было участвовать на занятиях, проводимых в болотистых  местах. Часто пушки со стволом, да и самих лошадей и солдат приходилось вытаскивать из болот. С момента начла войны нормы армейского питания были резко сокращены, ухудшилось и вещевое снабжение. Все военные части, находящиеся на Дальнем Востоке, завшивели, начались болезни, такие, как куриная слепота, причиной чего было физическое ослабление и истощение. Лошади в связи с сокращением норм кормления отощали, так же, как солдаты. Если до войны лошадь получила 12  кг фуража в сутки, то кормление свели до двух кг.  Сенажом централизованным путем снабжения почти прекратилось.

Вместо ранее  выдаваемого  лошадям  ячменя и овса, за  последнее время выдавалось  2 килограмма американского комбикорма.  Придешь на конюшню – точно, как в аптеке, вешают эти 2 килограмма комбикорма. Солдат его получит  и вместо того, чтобы скормить лошадям, уходит за конюшню и пока не выберет все для себя съестное, к лошадям не подходит. Лошадям оставались солдатские объедки в виде пустой шелухи.

В результате такого положения лошади, если лягут,  самостоятельно подняться не могут.  Бока у лошадей были  все  окровавленные. Солдаты,  обессиленные, не могли помочь лошади подняться с земли.

 Особенно обессиленных лошадей, после того как их поднимут на ноги, приходилось подвешивать на веревки, чтобы снова не упали. Особенно было тяжело осенью и зимой. Никогда, видимо, не  изгладится из памяти: осенью, после   проливных дождей, начинались заморозки на почве, тонкий лед на лужах, как  стемнело. Утром подъехали, как всегда, в 6 часов утра. Строишь взвод строем, ведешь на  конюшни для кормления лошадей. Обувь у  солдат вся рваная, а у большинства совсем износилась, некоторые вовсе и ходят босиком. Солдат засучит брюки и строем на конюшню. Ноги поцарапаны до крови, но, что характерно, почти никто не хныкал. Подал команду, и все безропотно выполняли. Надо – значит надо. Все трудности объяснялись тем, что на Западе еще  труднее, идет война, гибнет масса  людей, мирное население, отцы и матери, дети,  не говоря  уже о тех, кто воюет  с фашистской Германией.

Политрук

В это время я еще был в должности политрука, приходилось готовиться к политинформации и  к политзанятиям. Чтобы поддерживать настроение солдат, важно изыскивать убедительные примеры, вселяющие надежду на  будущее, показать, как тяжело всему советскому народу, и доказать, что все равно наш народ  победит, выживет и начнется опять нормальная жизнь. Честно говоря, вдалбливал все это солдатам, а сам, тоже находясь в таком же положении, как и они, не был уверен в том, о чем  говорил другим.

 Был такой у меня случай.  Однажды  осенью прибыл к нам заместитель командира корпуса по политической части и собрал всех политработников, больших  и малых, на совещание. У меня в это время тоже развалились ботинки, и я  остался совершенно  босиком. На улице холод, а на совещание  я должен идти. Я  не пошел. За мной пришел связной и  говорит: тебя  вызывают,  проверяют всех  присутствующих  по списку. Я говорю, что не могу идти, я босиком, а на  улице дождь и грязь, так и  доложите. Связной  ушел. Я думаю, что делать  за  невыполнение приказа, мне попадет.  Поднялся, пошел босиком. Когда зашел туда, где шло совещание, там  было  постелено сохранившееся еще красная ковровая дорожка. Полное помещение людей. Попросил  разрешения присутствовать и грязными босыми ногами  оставил  следы на  дорожке и сел на свободное место.

Полное помещение людей. Заместитель командира корпуса посмотрел на меня, потом окинул взглядом зал, таких как я, босых,  оказалось  много.  Прошло совещание. Я  вернулся в казарму.  Меня вызвал  командир дивизиона и говорит:  приказано с любого офицера снять сапоги и дать мне. Я на  это не   согласился,  ответив командиру дивизии, как же я буду агитировать солдат, когда сам  буду в сапогах, да еще снятых с офицера, а солдаты будут босые. Пока не будет  обуви для всех, я тоже буду босиком. Потом, видимо после совещания, командованием были приняты меры, раздали обувь, которая была хотя и  старая, но  сгодилась всем нуждающимся солдатам. 

Питания было мало, и было оно отвратительное,  хлеба давали 600 граммов. Выпекали  из муки сеянки, ею снабжала Америка. Хлеб получался как вата.  Дадут тебе 200 граммов , сожмешь его двумя пальцами и его не видно в руке. Первые блюда готовили из соевого концентрата, немного заправленного свиным салом, причем тоже из США. Соевый концентрат был как песок, приготовленный из него суп, пока  болтаешь ложкой в котелке, есть еще можно, а как  прекратишь болтать, он оседает на дно и потом становится как камень. Голодные солдаты  отощали, завшивели, начали болеть  куриной слепотой. Где-то, видимо, длительное время хранившееся в резерве сало было пожелтевшим и прогорклым. Каждую неделю всех взвешивали  на весах. Особо истощенных посылали работать на кухню или пекарню. Там что-то перепадало, кроме установленного пайка. Солдаты несколько оживали.  Через неделю снова набиралась новая партия. Участились случаи мародерства, воровали у мирного населения, особенно летом, когда что-то созревало в огородах. Посылаешь солдат, чтобы накосить травы для  кормления лошадей, а они лезли в огороды. Выкапывали картофель,  рвали кукурузу и  прочее, участились случаи, когда наевшиеся на голодный желудок солдаты, получали  заворот кишок.

Смерть от переедания

Помню, один солдат объелся кукурузы,  попал в больницу с заворотом кишок и скончался.  Заказали гроб и поехали за телом.  В больнице положили  тело в гроб  и на  повозке везли в часть. В одном месте дорога проходила через кукурузные поля. Солдаты нарвали кукурузы в початках и, чтобы никто не заметил, положили в гроб под крышку. Навстречу ехал командир полка  со  своим  заместителем. Остановился и  спрашивает, что случилось, ему  доложили, что везут из больницы  умершего солдата. Он спросил, как фамилия солдата, солдаты назвали фамилию. Я  этого солдата, кажется,  знаю. Нужно открыть крышку гроба, я погляжу на солдата.  Солдаты замешкались, потому что за мародерство наказывали. Приказ есть приказ. Открыли крышку, а там – тело, обложено початками кукурузы. Тогда командир ничего не сказал, хлестнул лошадей и уехал. Однажды солдаты забили и  привезли мясо теленка, каким-то образом жители установили, что  его привезли в нашу часть.  Когда пришли  хозяева, женщины подняли такой скандал, плакали и громко причитали. Я как заместитель политрука присутствовал при  этой сцене. Жители нас назвали мародерами, кричали: немцы грабят там, а  вы последнее  забираете у наших детей, отцы которых находятся  на фронте.

 Были случаи квартирных краж, причем  и не только среди солдат, но и среди офицерского состава. От такой  горе-службы  все рвались любыми путями попасть на западный фронт.

Письма от родственников  получали разные. Некоторые писали письма и вкладывали в них фотокарточки. В основном письма были  мрачные, с сообщениями о полученных похоронках на родных и близких.

Не стало Егора

  Первое письмо я получил от зятя, то есть мужа моей сестры Прасковьи Яковлевны. «Это письмо я пишу первым и, видимо последним. Завтра на рассвете начинаем форсировать Днепр и освобождать г. Киев. Обстановка тяжелая и это, видимо, последний мой бой». Вот  так и  случилось. Сестра потом получила похоронку и осталась совершенно одна с тремя детьми. Перед началом войны получил письмо, в котором мне сообщали, что брат Егор  после продолжительной болезни вышел из больницы имени Семашко и призван в сталинские военные лагеря, которые находились в Троицком недалеко от Ташкента. Когда немцы подошли к Москве, весь состав сталинского лагеря погрузили в вагоны и  бросили под Москву. Так, на протяжении всей войны о нем  никто ничего не знал. Как принято говорить, пропал  без вести. Только когда я демобилизовался после войны  в июне 1946 года, мне наш сосед рассказал, что он  с моим  братом Егором был в сталинских лагерях и был в одном  вагоне, когда их везли к Москве.  Ничего  о нем не знает. Видимо, попал в этот момент под взрыв. Вот  такова была судьба брата Егора, благо, у него была только одна жена Таня. Детей  у них не было. На  подступах к Москве эшелон начали  бомбить с воздуха и обстреливать из орудий. Они вместе  с Егором выскочили из вагона. Был сильный взрыв, и он больше ничего  не помнит.

Знал, что брата Петра тоже призывали в Армию, у нас с ним в  это служебное  время связи не было. Уже  только после войны узнал, что жена Дуся получила 9 мая в День Победы похоронку. Якобы он 13 раз был ранен и последний раз истек кровью и скончался в госпитале.  Несколько опередил события.

Между тем  служба моя продолжалась. Мучила тяжесть выполнения своих обязанностей и особенно повседневный голод. Особенная  тяжесть была моральная.  Вся пресса и пропаганда вселяла   уверенность, что враг будет разбит и победа будет  за нами.

Из фронтовых событий выхватывались геройские подвиги отдельных частей и  фронтовиков с крупными снимками и увековеченными орденами и медалями портретов  отдельных частей и фронтовиков. С крупными  снимками портретов отдельных воинов. Все это давило на  сознание. Кончится война. Вернемся на гражданку, и что ты сможешь сказать себе в оправдание? Что ты тоже перенес тяготы войны? Но, если не имеешь правительственных наград, тебе никто не поверит, скажут, что  где-то отсиделся, был дезертиром. Хотя при необходимости  у тебя полная реабилитация, подтвержденная документами. Но каждому документ не покажешь. Кроме того, погибли твои родственники – братья и  товарищи. Все  это терзало душу.

Почти никого не отправляли на западный фронт. Тем более из таких спецчастей, как наша  горно-вьючная артиллерия.

 С момента начала войны и  до ее окончания со дня на день ожидалось открытие второго фронта  для СССР  со стороны Японии. Однажды в 1943 году из нашего подразделения  забрали весь младший состав и отправили на западный фронт. Я в это число не попал, так как заместителей политруков с Дальнего Востока на фронт не отправляли.  Готовились к войне с Японией. Между тем участились случаи мародерства среди солдат и офицерского состава, фиксировались случаи краж военного имущества. Такие люди осуждались военным трибуналом и отправлялись на фронт, главным образом, в созданные к этому времени штрафные роты. Людей это не пугало. И многие шли на преступления сознательно. Осужденные военным трибуналом отправлялись в  штрафные роты. Многие выходили из боев  живыми. Они писали письма в свои части и иногда с фотографиями, где на груди красовались ордена. Это еще больше толкало людей на преступления, так как  это был единственный пусть попасть на западный фронт, хотя четко представлял, что такое штрафные роты и батальоны на фронте. Как тогда рассуждали: «или грудь в  крестах или голова в кустах». Чтобы пресечь массовые преступления, зачитывали один из приказов Сталина.  Несмотря на трудности на фронте, за мародёрство гражданского населения и особенно  хищения военного имущества предлагалось судить военным трибуналом и отправлять не на фронт, в штрафные роты, а давать тюремное заключение  вплоть  до расстрела.

Никогда не забуду одного факта. Мы получили новое пополнение молодых новобранцев. Они еще, как говорят, были не оперившимися. Двое молодых солдат дежурили на кухне рабочими и на  двоих украли 5 банок рыбных консервов. Тем временем был получен приказ Сталина. На следующее утро выстроили полк и повезли в поле, чтобы перед полком прочитать  Приказ и во исполнение расстрелять  людей. Этот момент трудно описать. Это  случай,  увиденный  собственными  глазами. Поставили бедных парнишек у подножья небольшой сосны и залпом из винтовок нескольких «смельчаков» они были расстреляны и  оставлены не погребенными. Так выполнялись  военные приказы,  тем более за личной подписью Сталина. Ты и представить себе не можешь, что такое голодный человек. Пример: ведро сваренного картофеля  два человека съедали за один раз. Это не сказка. Это то, что увидел собственными глазами.  

Вот  такими методами  мародерство резко сократили, но голодных людей  все равно толкало  на то, чтобы где-то,  любым  путем  достать еду. Поскольку  у нас были кони и их тоже нужно кормить. В летнее время  заготавливали сено, а  за каждым солдатом не уследишь, все равно  где-то в огородах  выкапывали картошку, сварят и  хоть раз наедятся. 

Была и другая крайность. Военнослужащих судили военным трибуналом и во время войны сажали в тюрьму, а  из тюрем с неотбытыми  сроками освобождали, но  не отпускали на волю, а направляли в тыловые воинские части.Во всяком случае так было на Дальнем Востоке.

Освобожденные из тюрем заключенные с не отбывшими сроками наказания в воинских частях проходили некоторую военную подготовку, а затем отправлялись на западный фронт, и главным  образом  пополнялись опять штрафные роты и батальоны. Из этих подразделений редко кто оставался в  живых. Так как  этими частями заполнялись  самые опасные места в войне с немцами.

 Однажды  мы в своей дивизии получили  такое пополнение из числа заключенных, и они разбились по отделениям  по несколько человек. Их  поставили в равные условия  с солдатами. Заключенные –  это совершенно иной мир  людей, особенно с  большими сроками заключения, в основном   уголовники (воры в законе). Привыкшие  кем-то командовать, а здесь над ними поставили командиров,  и выдвигали  такие же требования, что и  солдатам. Подъем, строиться, лечь, встать, ползать по-пластунски, да еще с таким питанием, практически все время голодные. Эта категория людей команд не выполняла. Уголовникам  терять нечего.Они саботируют, а командиры не терпят игнорирования  военных приказов, на этой почве разгорались скандалы, часто переходящие  во взаимное мордобитие.

Урок справедливости

Шли однажды мы с другом в свою военную часть. По дороге смотрим – один маньчжур заглядывает в забитое окно дома. Откуда ни  возьмись, вышли  из-за угла два человека в форме с бамбуковыми палками. Увидев  тощего мужчину у окна, ударили его палками по спине, чтобы, мол, не заглядывал, куда не следует. Мой товарищ подошел к ним и жестами и мимикой показал, что напрасно обидели человека. Те вытащили из кармана погоны  и показывают, что они полицейские. Тогда мой отчаянный товарищ вырвал у одного полицейского бамбуковую палку. Дал  ее в руки маньчжура и потребовал,  чтобы тот дал сдачу полицейскому. Маньчжур мотает испуганно головой, отказывается бить, тогда мой товарищ пригрозил ему автоматом, тот слегка  ударил полицейского, но тот не успокоился и заставил еще два раза ударить сильнее. Пригрозили полицейским: если они еще так позволят избивать людей, то  к ним будет применен наш автомат. Нашего автомата,  кстати сказать, также все  боялись. Вот была такая глупость.

 Авантюра. Трофеи

Сделали еще одну, как теперь  сознаешь, глупость. В городе по улицам ходят толпы людей и носятся коляски с рикшами, похожими на велосипед-тандем с двумя оглоблями, т. е.  длинными ручками. Однажды идем по центральной улице Чирина, сморим, катится «ручное такси». Рикша – худой человек, брюки запачканы  до колена, босиком и катит в коляске какого-то вельможу, толстого в черной мантии, в шляпе-цилиндре. По всей вероятности, какое-то  духовное лицо. Мой товарищ вышел на дорогу, остановил рикшу и высадил вельможу, посадил рикшу на место вельможи, а  вельможу заставил впрягаться в коляску  и везти бедного  человека. Причем оглобли, или поручни, коляски узкие, а у вельможи такой большой живот, что никак не входит между  поручнями.  Кое-как мой товарищ втолкал вельможу и показал свой автомат, заставил везти рикшу, да еще бегом, как везли его. Вся эта затея реализована с помощью, как всегда, мимики и жестов, языка-то мы не знали. В  это время на улице собралась большая толпа зевак, шум, смех все кричат «капитана Шанго». Почему-то, не взирая на чин, местное население называли военнослужащих «капитаны», видимо, слово легко запоминалось и произносилось на русском языке, а слово «шанго» означало приветственное слово маньчжур и соответствовало правилу  хорошего тона.Конечно, за такие  шутки, если бы дошли до высокого начальства, нам  бы не поздоровилось.

Необычное задание

В конце сентября 1945 года  советские войска  в срочном  порядке начали выводить на свою территорию. В их числе  выехало и наше подразделение. Разместили нас в палатках. В  это время начались осенние  дожди со снегом. Снова нас посадили на минимальный  военный паек. Кончилась наша лафа, жизнь началась тяжелая. Когда мы вышли из Манчжурии, многие были оборваны, значительное  количество  солдат ходили  в японском одеянии. Тем, кому необходимо было заменить изношенное обмундирование, выдавалось только взамен на сдачу отечественного, а раз его не оказывалось, замену не производили. Начались скандалы. В ободранном обмундировании ходить было невозможно, начались  холода. Потом каким-то образом отменили дикие запреты и кое-как  людей привели в порядок. Нас вывезли из Манчжурии накануне октябрьских праздников. Думали, какой в стране праздник, когда жрать нечего! За стакан самосада табака солдаты снимали с рук часы и меняли на табак.

Под праздник нам должны были выплатить зарплату. Предложили  или рублями или японскими иенами. На наши деньги купить в то время  нигде и ничего было нельзя. Посоветовались и решили получить  японскими иенами  в расчёте на то, что сможем кого-то командировать за границу в Манчжурию и что-то там купить из продуктов к празднику 7 ноября 1945 года. Поскольку я был сержантом, меня вызвал командир дивизии и говорит, пока, мол, на границе неразбериха, бери один Студебекер  (это американская большая военная машина) и человек 5 солдат, получите  военное денежное довольствие японскими иенами и что-то там купите на всех к празднику. Я получил приблизительно 100 тысяч  японских иен. Составил ведомость, кому и сколько  причиталось и что купить на  эти деньги в Манчжурии. Утром  рано 4 ноября 1945 года  на Студебекере с группой из пяти человек солдат поехал в Манчжурию. По дороге навстречу нам попались военные части, вывозимые из Манчжурии. Подъехали к  границе. Там  около пограничного столба установлен  контрольный пункт, где проверяют документы. Нас, конечно, остановили, куда  едете? Я докладываю, едем  за  остатками из Штаба полка. Но нас не пропускают. Кроме личных документов, ничего нет.  Машина пустая, кроме брезентов и мешков также ничего нет. Что делать? Я тогда говорю командиру пропускного пункта: если Вы нас не пропустите, дайте нам  официальную бумагу. Я человек военный и вы сам понимаете, меня накажут. Опять спрашивают документы. Я говорю,  кто даст документ, когда штаб за границей. Откуда, видно, что вы  едете действительно в  свой штаб? Говорю, что из штаба была радиограмма. Ее мне на руки на  дали. Никакого  штаба полка там не было,  кроме моей «мудрости» и туфты. После долгих споров, махнули  на меня рукой и сказали, езжай! От границы мы всего-навсего  стояли на расстоянии  50 км. Итак, мы  снова в Манчжурии, начали  ходить по магазинам и  базарам, покупать кто  и что заказал. Шел упорный слух, что в первую очередь будут демобилизовать людей  старшего возраста. Эта  категория людей заказывала  что-то из домашних продуктов, а также платья для  женщин, отрезы тканей, обувь, одежду для  детей, игрушки и все прочее. Весь день до половины шестого мы бегали  за покупками, высунув язык. Вечером все собрали, упаковали  в мешки. Нам заказали еще и выпивку. В  Манчжурии продавалось спиртное саке. Это как наша водка, только, кажется, несколько слабее и с каким-то привкусом. Я тогда в этом не разбирался.

После того, как все  собрали, расположились в гостинице, а там был ресторан. Решили напоследок  хорошо погулять и заказали  ужин. Планировали под утро с 6 на 7 ноября выехать на свою территорию, чтобы в этот  день быть дома. Собственно, и цель поездки была связана с праздниками. Сидя в ресторане тогда, я только задумался над тем, зачем связался с такой суммой наличных денег.  Вдруг на  обратном пути на границе у меня все отберут, что я буду делать? Солдатам  вида не показываю, но они мое волнение  заметили. Спрашивают, что со мной? Я отвечал, что сильно устал, нужно идти отдыхать. Собрались рассчитаться с  хозяевами ресторана. Там  было все  честно. Смотрю, заходит один офицер, знакомый, из нашего полка. Встретились, разговорились, кто и каким  путем здесь оказался. Он сказал, что был откомандирован для эвакуации лошадей из Манчжурии в СССР. Вот приказ  исполнил и возвращается. Тогда я ему признался, что у меня тоже команда, только здесь я с другой миссией. Со мной Студебекер. Он говорит, так  это очень  хорошо. Поедем вместе. Я спрашиваю, а вдруг на границе все отберут, чем я буду отчитываться, у меня ничего оправдательного  нет. Тогда офицер говорит, что у него есть пропуск на 4 человека. Думаю, судьба, повезло, а что будет на границе – там  будет видно. В крайнем  случае расскажем, как нам  живется на фронте, да выпивка есть, возможно откупимся. Наш попутчик говорит: все бы ничего, но как ты покажешься, весь оборванный. Денег нет  на то, чтобы купить  здесь китель. Я говорю, у меня осталось 4 тысячи иен неизрасходованных, но это  деньги не мои – солдатские. По возвращению я должен их вернуть. Он говорит, что у него на своей территории на книжке есть немного денег.  Мол, вернусь, получу, и если не заменю на иены, отдам рублями. Попросил нас некоторое время подождать. На том и порешили. Он поужинал, при расчете мы попросили  хозяина достать для нас китель. Смотрю, принес отрез английской шерсти цвета хаки. В общем все шло как по маслу. Пошли отдыхать, под утро  мы выехали. Подъехали к контрольному пункту. Нас остановили: откуда, куда, что везете? Мой офицер в чине лейтенанта предъявляет свои личные документы и  пропуск на  возвращение, проверили наши личные документы.  Видимо,     на контрольном пункте  были другие люди.  Мельком  заглянув в кузов автомашины, пропустили нас, и мы  благополучно пересекли границу.

Только подъезжаем к части 7 ноября утром,  всем трубят подъем в 6 утра.  Командир дивизии услышал звук Студебекера, вышел  навстречу. Обрадовался, что все вернулись живы, без особых происшествий и тем более привезли с собой  еду и вещи на праздник. Для офицеров самое главное – это выпивка, саке, что 5-6 четвертей – это по 3 литра  в каждой бутыли, да еще вареное мясо на закуску. Готовая свинина, баранина, хлеб, яблоки хорошие и прочее. Все разгрузили в офицерскую комнату. Пошел слух по дивизии, что мы вернулись и что-то привезли на праздник. Стали подходить солдаты и говорят, что у нас демобилизация. Одну партию уже отправили на сборный пункт. Мне вместо отдыха и праздника пришлось  запрягать пару коней и галопом вдогонку мчаться к мобилизованным солдатам, чтобы вручить им их заказ на причитающуюся  зарплату. Разыскали сборный пункт, нашли своих сослуживцев,  вручили все, что могли купить. Все были, конечно, довольны, хотя были уже демобилизованными. Довольны были и те, кто оставались на службе, особенно офицеры.

Закончились праздники, живем в палатках, холодно, идет снег. Нас начали переформировывать. Вывезли вначале на станцию Барабаиль, а через некоторое время на станцию Раздольная. Там когда-то, видимо, был большой гарнизон. Стоят пустые капитальные, из красного кирпича казармы. Видимо,  еще Екатерининского времени. Я попал в подразделение 6-й тяжелой гаубичной артиллерийской бригады резерва главного командования. Меня назначили химинструктором. Однажды в Раздольной у нас случился пожар в казарме, где жили офицеры. Спали тогда на нарах. Застеленные  соломой нары  от курева загорелись. Это была на 2-м этаже. Там находился наш командир  батареи. Они начали прыгать через окна со 2-го  этажа,  и командир поломал  себе ногу, которую потом ампутировали Командир  батареи, старший лейтенант, был сугубо  порядочным  человеком и настоящим служакой, ни на одну букву не отходил от воинского  устава, ни в  мирное, ни в  военное время. Кстати,  за освобождение города Чирин он также, как и я,  получил орден  Красной звезды.

Так шла  уже мирная  служба, и до дня мобилизации мне предложили остаться на сверхсрочную службу, я отказался, захотелось быть вольным гражданским человеком. Все-таки 7 военных лет отслужил! Затем, когда демобилизовался, некоторое время сожалел об  этом. Вернулся, как говорят, к разбитому корыту. Ни кола ни двора, только  в чем был – гимнастерка, брюки, шинель, вещевой мешок за плечами с сухим солдатским пайком. Правда, с японским чемоданом, тем, который у меня остался после кражи содержимого – офицеры, когда узнали, что  меня обокрали, тогда, еще будучи в Манчжурии, собрали мне 5 кусков шелка, это где-то 250-300 метров ткани. Вот все мое состояние.

Вернулся в Ташкент только 10 июля 1946 года. Вся моя военная служба длилась  без перерыва 6 лет и 6 месяцев. Везли нас с Дальнего Востока в красных вагонах, на соломе до Ташкента ровно 19 суток. По дороге на станциях вагоны осаждали женщины. Многие в открытую предлагали остаться на постоянное  жительство, рассказывали о своих  хозяйствах, чем они располагали. Приходи, живи и  будь хозяином. Некоторые, у кого никого не было из родни, соблазнялись и  покидали  эшелон.

В нашем вагоне был такой случай. Один  соблазнился на  приглашения, взял  чемодан и  остался на  одной из станций. В Армии он был  политруком. Суток через пять смотрим, этот парень догнал поезд. Он рассказал, что та женщина, которая его пригласила остаться,  очистила его всего, и он не мог через милицию установить, кто она и откуда. Все списали на послевоенную неразбериху.