Человеческая память дискретна. Я опишу лишь несколько эпизодов, которые мне больше всего запомнились из нашего с Витей многолетнего общения. С Ширали я познакомился в начале 80-х годов. Пересеклись мы с ним в одной компании, куда привела Виктора моя бывшая одноклассница, с которой у него тогда был бурный роман. Незадолго до этого она привела в эту компанию и меня. Это был новый и очень интересный для меня круг общения, в центре которого находились пять подруг, молодых, но старше меня, внутренне ярких, творческих и не очень счастливых. О них и сейчас я вспоминаю с большой теплотой.

Надо ли говорить, хотя в нынешнее время, может быть, и надо, что все наши тогдашние сборища сопровождались большим количеством портвейна. Собственно, алкоголь был тогда не столько наркотиком, сколько средством коммуникации, как сейчас социальные сети.

В момент нашего знакомства Ширали был пьян, слегка прихрамывал и был похож на большого подраненного ворона. Чем-то я ему приглянулся, и мы обменялись телефонами. Так началась наша многолетняя дружба. Встречались мы регулярно, и всегда пили. Когда не было денег, продавали книги. Так мы пропили «Воспоминания Талейрана», которые я выиграл в карты в институте. В «Старой книге» на Литейном книгу оценили недёшево, дали целых десять рублей, которые тут же и ушли. Вскоре Витя достойно ответил на мой жест. Мы встретились на станции метро «Электросила». Он стоял с сумкой через плечо и большим набитым пакетом. Ширали пафосно сказал: «Сегодня трагический день. Мы идём пропивать Пушкина». Пафосно, потому что Пушкин был его кумиром, на втором месте – Мандельштам.  Уж не знаю, полное собрание сочинений поэта мы сдали или нет, но вырученных денег хватило не на один день.

Ещё был вариант, когда не было денег, пойти в «Сайгон». Когда-то поэт Гена Григорьев написал: «Я двадцать лет поэт в законе. Я двадцать лет стоял в “Сайгоне”». Так вот, Ширали стоял там гораздо дольше. О «Сайгоне» им написано одно из самых моих любимых стихотворений «Кафетерий на углу Владимирского и Невского». Витя подходил к знакомым или незнакомым девушкам и просил рубль. Без трёшки мы оттуда не уходили. Выпивали по два двойных кофе. В «Сайгоне» за распитие спиртных напитков тогда уже гоняли. Поэтому мы, купив вина, распивали обычно в парадной напротив, где жил художник Борис Кашалохов. К нему заходили редко, из-за его суровой жены. Или пили в другом конце Владимирского проспекта, где жил художник Игорь Иванов.

В «Сайгоне» же Виктор познакомил меня со своим давним товарищем поэтом Владимиром Нестеровским, с которым у меня на долгие годы сложились дружеские отношения. После трёх неудачных попыток брака Нестеровский жил один в коммуналке на Петроградской стороне, нигде не работал, но как-то существовал. О его живучести ходили легенды. Помню такой случай: на Невском проспекте на пешеходном переходе Нестеровский попал под Мерседес. Когда я рассказал об этом Ширали, Витя задал только один вопрос: «Что с Мерседесом?». Нестеровский тогда серьёзно не пострадал. Владимир Мотелевич умер неожиданно, в возрасте 63 лет, от сердечного приступа. За много лет до его кончины Ширали посвятил ему замечательное стихотворение «На смерть Нестеровского»:

…Пиита отвратный на вид

Мы его не любили

Чего теперь плакать попятно?

Только смерть всех выводит

                                                 в Соборность

И каждый своё в Нём поёт

И на ликах уже не заметны циррозные пятна.

До свиданья, Товарищ!

Мы встретимся в лучшем раю.

Бывало, мы шиковали, когда Вите откуда-то перепадали деньги или они появлялись у меня. Сидели обычно в ресторане Союза писателей или Дома журналиста. Запомнился мне приезд из-за границы Гены Гума. Он эмигрировал то ли в Штаты, то ли в Европу, что-то там удачно придумал  и разбогател. Ширали позвонил, и мы встретились на станции метро «Гостиный двор». Ширали сказал, что сейчас должен подойти один человек, это и был Гена. Он повёл нас в гостиницу Европейская, в ресторан на четвёртом этаже. При входе в ресторан стоял столик, за которым сидел кэгэбэшник, ощупавший нас внимательным взглядом. Обычных смертных туда не пускали. В кафетерий на первом этаже пускали, а туда нет. Чистота, пальмы, народу немного. Еда очень вкусная. Мясные рулеты с начинкой не могу забыть до сих пор. Гена рассказывал, как он трахался на Капакабане, а Ширали ни с того ни с сего написал на салфетке прекрасное стихотворение и подарил Гене. Помню только одну строчку: «Нам ангел простыню расстелит». Гена был просто счастлив и купил нам на прощанье несколько бутылок «Алазанской долины» и пива.

Виктор трижды пытался покончить жизнь самоубийством. В юности, когда встал перед электричкой из-за серьёзной ссоры с любимой и сломал ногу, в молодости, когда выпил кучу снотворных таблеток, но только хорошо выспался, и в начале 80-х годов, когда выпрыгнул из окна своей квартиры на Благодатной на четвёртом этаже. Тогда он основательно сломал себе ногу и рёбра, одно из которых повредило лёгкое. Причиной последней попытки стала советская милиция: к Виктору регулярно наведывался участковый и доставал его по поводу тунеядства; Витя в очередной раз напился и психанул. После больницы его отправили на реабилитацию в Сестрорецк, куда я ездил навещать его, прихватив пару бутылок портвейна. Подлечили его там хорошо, и больше года он выглядел прекрасно. Впоследствии, когда вытащили титановый штырь из ноги, Витя очень любил вертеть его в руках и смотрел на него, как на собственную косточку.

Во времена горбачёвской антиалкогольной кампании Ширали пристрастился чуть ли не каждый день ходить с бидоном к пивному ларьку на Благодатной, неподалёку от своего дома. Бывало, я составлял ему компанию. Надо сказать, что от пива раздуло его тогда основательно, о чём, кстати, может свидетельствовать интервью с ним поэта Евгения Сливкина в популярной тогда телепередаче «Пятое колесо». Съёмки проходили в Александровском саду. Даже знаменитое Витино кожаное пальто не смогло скрыть его полноты.

О манере Виктора одеваться нужно сказать особо. Чего стоил, например, его кожаный пиджак, вызывавший у окружающих острую зависть к его обладателю. Вспоминается, как мы зависли на несколько дней у моего однокурсника по случаю отъезда его родителей в отпуск. Поутру, естественно, шли за пивом к ларькам у станции метро «Академическая». Как-то Виктор написал: «Настроенье выпить пива, вставши в очередь у будки. Что за рожи у Смоленки – незабудки». Так вот, у Академической рожи были не хуже. Но нас пропускали без очереди. Виктор, слегка прихрамывая, шествовал в своём длинном, по щиколотку, клетчатом демисезонном пальто, и настолько не вписывался в советскую унылую действительность, что его принимали за инопланетянина или, по меньшей мере, за иностранца.

Иногда Ширали ходил с тростью с серебряным набалдашником, этой тростью он любил тыкать в сторону Семёна Ботвинника, приговаривая: «Вот этот человек не принимает меня в Союз». Ботвинник отворачивался. В то время он занимал пост председателя секции поэзии Союза писателей. В Союз писателей, вплоть до распада СССР, Ширали упорно не принимали, наверное, из-за таланта и рекомендаций, которые ему дали Андрей Вознесенский, Олжас Сулейменов и Татьяна Гнедич. Ширали рассказывал мне, что где-то в конце 90-х – начале 2000-х они с Ботвинником случайно встретились в метро и посмеялись над этой, надо сказать, весьма драматичной для Виктора историей. Бытует мнение, что если бы Виктора тогда приняли в СП, его судьба сложилась бы иначе: выходили бы книги, за которые в Советском Союзе очень хорошо платили, и его жизнь как-то бы нормализовалась. Но, зная Ширали, я в этом не уверен.

Виктора приняли в Союз писателей в конце перестройки, одним из первых из ленинградского андеграунда. Волею судеб здание Союза писателей на Воинова, 18, бывший особняк Шереметева, сгорело сразу после выступления Ширали в 1993 году. Очень жалко. Славный там был кабачок, деревянные лестницы, какие-то переходы и помещения с массивным дубовым орнаментом. Нечто подобное я видел только в Доме ученых на Дворцовой набережной.

Ко мне Ширали всегда относился бережно, то есть мудро и терпеливо. Зная его характер, я это ценю, потому что по отношению ко многим своим знакомым и друзьям он этих качеств не проявлял. Частенько он выручал меня. Когда у меня были конфликты с родителями, он пускал меня к себе переночевать. Как-то мы с Геной Григорьевым основательно напились у Горбовского. Горбовский жил в коммуналке на Кузнецовской. У него была одна комната, где стояли тахта и небольшой диванчик. Когда Глеб Яковлевич прилёг, мы с Геной вышли в ночь. Денег не было. Я хоть и знал, что у Виктора с Геной прохладные отношения, предложил Григорьеву пойти к Ширали. Позвонил Виктору из автомата, и он сказал: «Заходите». Мы с Геной переночевали у него, утром Мария Викторовна напоила нас чаем, и мы ушли. Весь день мы шатались с Геной по городу, искали деньги и опохмелялись. Для начала я выменял в ближайшем ларьке на свои наручные часы две бутылки пива. Не самый выгодный обмен, но что-то было нам нехорошо. Гена без умолку рассказывал байки и интересные факты из жизни знакомых литераторов, но, к своему стыду, я мало что запомнил.

После наших с Ширали посиделок, я всегда уходил от него окрылённый. Он или сам читал, или просил почитать ему вслух его стихи, для того, чтобы проверить, взвесить каждое слово. Виктор был знаковой фигурой в литературном мире Петербурга. Писал он, на первый взгляд, легко, но в то же время тщательно. У него всегда был прекрасный внутренний слух. Говорят, что ничему нельзя научить, но можно научиться. Я научился у Ширали тому, что стихи должны быть живыми, точными, парадоксальными и образными. Приведу из него стихотворную цитату: «Поэзия – это попытка быть точным. Это пытка точностью». Много позднее, когда я сам стал писать стихи, по мере своих возможностей старался придерживаться этих принципов. Надо сказать, что наши с ним стихи совершенно не похожи. Думаю, ни одно ЛИТО не могло бы дать мне столько, сколько дал Ширали.

Помню, как на собрании Клуба-81 на Петра Лаврова, 26, когда мы там немного посидели, а потом пошли пить с кем-то на второй этаж, на вопрос, как охарактеризовать методу его письма, Ширали ответил, что «как левая нога захочет». В посвящении Виктору Кривулину Ширали написал: «Надо глубоко забыть, забить в себя мастерство, а своё собственное творить сиюминутно».

Клуб-81 – это была организация, созданная при участии КГБ под эгидой Союза писателей. Собрали в неё наиболее одарённых неформальных авторов, чтобы все были в одном месте и, что называется, под колпаком. Выделили им подвальчик, где они могли собираться. Приезжали туда и гости из Москвы. Помню выступление Дмитрия Пригова и Виктора Ерофеева, читавшего свой роман «Жизнь с идиотом». Апофеозом существования Клуба-81 стал выпуск альманаха «Круг», это было событие как для авторов, большинство из которых впервые увидели свои произведения напечатанными, так и для читателей. Слово в неофициозной печати тогда дорогого стоило.

Читал Ширали завораживающе. Помню его выступление в Доме Кино. Из всех поэтов, в основном представителей андеграунда, только от его чтения у меня осталось ощущение полёта. Тогда читали Виктор Кривулин, Лена Шварц, другие очень талантливые авторы. Вообще андеграунд – дело серьёзное. Для тех, кто пренебрежительно к нему относится, напомню, что и Бродский, и Довлатов вышли из неформальной культуры Петербурга.

Помню выступление Виктора в Союзе писателей, в Университете – на пару с Вадимом Степанцовым, в то время председателем ордена куртуазных маньеристов и будущим лидером группы Бахыт-компот.

В 1979 году у Ширали, единственного из представителей андеграунда, все же вышла книжечка «Сад», но вышла с такими цензурными вырезками, что Витины друзья шутили, по-моему, с лёгкой руки Лены Игнатовой, что это не сад, а огород. Но книжка всё равно была замечательная, и Витя ей очень гордился. Он всегда её показывал в транспорте, хвастался перед девушками, с которыми хотел познакомиться. В 90-х – 2000-х годах книги стали выходить у Ширали одна за другой, но ни к одной из них он так трепетно не относился.

Ничего антисоветского, кроме духа свободы, в его стихах не было. Правда, Виктор рассказывал мне, что в молодости, после какого-то выступления, когда он прочитал стихотворение, где были такие строчки: «Благожелательно и гордо страна над нами право правит, и если не возьмёт за горло, то просто задницей придавит…», в КГБ его взяли на заметку. Но, насколько я знаю, жёсткий прессинг, как, например, по отношению к Олегу Охапкину, у которого началась мания преследования, по отношению к Виктору не применялся. Виктор никогда не был диссидентом. По натуре он империалист, и развал Советского Союза воспринял болезненно. Времена Горбачева, если бы не сухой закон, его вполне устраивали.

Где-то с конца 80-х годов на протяжении десяти лет Ширали с перепоя регулярно попадал в психушку на Пряжке. Я его навещал. Атмосфера там тюремная. В первый раз Витя очень переживал, что его закроют надолго, но его через пару недель выпустили, и потом он уже относился к этому спокойнее. Один раз «скорую» вызвали при мне. Виктор лежал в прихожей и бился, как рыба об лёд. Молодой врач сказал, что это конец. Отчётливо помню промелькнувшую у меня тогда мысль, что Виктор его переживёт. Ширали очень обижался на свою мать, когда та вызывала «скорую» и его отвозили, но я был на её стороне – другого выхода не было.

Когда-то Виктор написал: «О, женщины, фундамент мирозданства, на коем вытанцовываем мы»… Эту цитату из всех женщин, сопровождавших его по жизни, я бы прежде всего отнёс к его матери, Марии Викторовне, отдавшей ему всю свою жизнь без остатка.

О многочисленных женщинах Ширали здесь вспоминать не имеет смысла, поскольку отношения с ними он сам прекрасно описал и в стихах, и в прозе. Скажу только, что сейчас Виктор женат в четвёртый раз на любящей и самоотверженной Галине, у них прекрасный сын Виктор, которого Галя родила от Ширали задолго до их брака, вылитая копия Виктора-старшего в молодости. Сыну было шесть или семь лет, когда Ширали попросил меня стать его крёстным. Тогда я этим очень гордился, а теперь горжусь тем, что у меня такой крестник. Сейчас у Виктора-младшего уже двое детей. В продолжение темы, у Ширали ещё есть дочь Дарья от второго брака, которая пошла по стопам отца, став успешной писательницей. Сейчас она живёт в Бельгии, у неё тоже двое детей.

По большому счёту, Ширали всегда был двоежёнцем. Он был женат на литературе и алкоголе. И мне кажется, что, когда этим двум переплетённым между собой страстям угрожала какая-то опасность со стороны очередной Витиной женщины, он делал ноги. Или она сама от него сбегала. В нём удивительным образом уживаются жизнелюбие, которым дышат его стихи, и тяга к смерти; некая небрежность письма и тщательность, с которой он относится к слову; любовь и неизбежные расставания.

Тяжёлыми были для Виктора 90-е годы. Помимо постоянных попаданий в психушку, сильным ударом для него стало самоубийство его бывшей возлюбленной Ларисы, с которой они уже года два как расстались. Причины её самоубийства я не знаю. Впоследствии Ширали посвятил ей книгу «Долгий плач по Ларисе Олеговне, и прочие имперские страсти».

Сейчас Ширали живёт более-менее спокойно, практически не встаёт, по-прежнему пьёт и много пишет. Марина Цветаева говорила, что не знает, как перед настоящим Богом, но перед богом поэзии она чиста. То же самое, мне кажется, можно сказать и о Викторе. Кто-то из старцев говорил, что поэт – непонятное существо, не принадлежит ни Богу, ни дьяволу. В конце 90-х годов Елена Минина, любимая художница Ширали, рисунками которой он любит украшать свои книги, и бывшая его возлюбленная, сказала мне: «Представляешь, столько хороших людей умерло, а Ширали всё ещё живёт». По этому поводу я как-то сказал своей жене, поэтессе Елене Жабинковской, которая хорошо знает Виктора и принимала участие в издании его книг: «Ширали – это не столько человек, сколько природное поэтическое явление, существующее по собственным физическим законам».

Не могу согласиться с критиком Виктором Топоровым, который заявил, что поэт Виктор Ширали сейчас забыт. Потому что на презентации его новых книг, на которых сам он по состоянию здоровья не присутствует, приходит больше народа, чем на выступления иных популярных авторов.

Закончу свои воспоминания о Викторе Ширали стихотворением, ему посвящённым.

Жизнь высохла, как море, соль на потолке,

А парус стал измятой простынёю.

Поэт на волю отдан боли и тоске

Когда б мог встать – покончил бы с собою.

Он по привычке пьёт, огонь поёт в груди,

Сжигая бред и явь воспоминаний.

Но время щедрое насыплет впереди

Ещё стихов в ладони, словно подаянье.

И значит надо ждать, не подводить итог,

Мы ничего не понимаем в числах.

И значит надо жить – у каждого свой срок,

У смерти не узнать свой номер в списках.

*      *      *

Об авторе:  Борис Владимирович Хосид родился в Ленинграде. Окончил Финансово-экономический институт имени Н.А. Вознесенского. В советское время работал по специальности, а в 90-х – 2000-х годах занимался бизнесом, потом был оператором газовой котельной. Его произведения были опубликованы в журналах и альманахах «Нева», «Звезда», «Окно», «Царское село», «Рог Борея», «Молодой Петербург», «Дорога» и др. Автор книги стихов «Свидетель» (СПб., 2013). Живёт в Санкт-Петербурге.