В 50–70-е годы прошлого века в Ленинграде, неподалеку друг от друга, в коммунальных квартирах в бывших доходных домах, проживали две семьи одинакового состава   –  немолодые муж с женой и с сыном.

Не буду дальше интриговать.

Иосиф Бродский и Владимир Путин были соседями. Дом поэта по адресу Рылеева 2, где он жил до пятнадцати лет, находится в 380 метрах по прямой от дома президента № 12 по Баскову переулку («дом фон Таубе»), в пяти-шести минутах ходьбы. В 1955 году Бродский с родителями переехал  в так называемый «дом Мурузи» на Литейном, 24 – буквально в двух шагах от прежнего места жительства, надо было перейти только Преображенскую площадь (тогда – Радищева).

Место их проживания находилось в самом центре Ленинграда,  и сегодня этот административный район так и называется – Центральный. Если посмотреть на карту Петербурга и выделить взглядом равнобедренный треугольник, образуемый Невским и Суворовским проспектами, то описываемая точка будет находиться посередине, как раз между Исаакиевским собором и Смольным.

 Школы, в которых они учились, располагались тут же. Бродский сменил пять учебных заведений за семь с небольшим лет, и первые три школы были поблизости с разных сторон – на Кирочной, Моховой и Соляной. У Путина школа вообще стояла рядом с его домом – тут же, в Басковом переулке. Лишь после 8-го класса президент перешел в 281-ю – между Фонтанкой и Обводным каналом. В том же направлении примерно двенадцатью годами ранее переместился и Бродский, посещая школы по противоположному берегу Обводного канала, тоже на западе Ленинграда.

Район, где они жили и учились большую часть школьной жизни, был плотно застроен домами второй половины XIX – начала XX века. Он представлял собой классический предреволюционный Петербург, геометрически правильный, с параллельными и перпендикулярными улицами,  с доходными домами, казавшимися шедеврами архитектуры на фоне советского однообразия, но превращенными внутри в скопище коммуналок. Такими же диковинно-старинными являлись и их школы. Путинская была построена в 1899–1900 годы архитектором Г. В. Барановским как женская гимназия княгини А. А. Оболенской. У Бродского первая школа – бывшая немецкая гимназия Анненшуле. Третья, в Соляном переулке, выстроена в 1912 году.

Несмотря на разницу в возрасте  – 12 лет, можно, думается, с уверенностью утверждать, что хотя бы раз, а скорее всего чаще, поэт и президент на улице пересекались, иное было бы и невозможно при столь близком проживании. Путин обитал в Басковом переулке у родителей и в  1972 году, когда Бродский эмигрировал, выехав из дома Мурузи (о чем сохранились фотографии). Так что у них было 20 лет для встречи, и она, несомненно, состоялась. Вряд ли, конечно, пиит, не любивший детей («дети, которых надо бить»), обратил внимание на паренька с длинной прядкой («Был ли мальчик?» – как он писал в том же стихотворении), а может, и на юношу, студента юрфака ЛГУ. Да и будущему разведчику с чего бы заинтересоваться лысеющим  рыжеватым молодым мужчиной, пусть даже  в модных джинсах или каких-то других заграничных шмотках, которые Бродскому дарили иностранцы. У президента и поэта было общее начало пути, они вышли из одного и того же места, сформировавшего их.

Гений места благословил их весьма щедро – там, где они созревали, находился классический Петербург-Петроград периода своего буржуазно-мещанского расцвета. Вся мощь бурно развивавшейся предреволюционной России была представлена на их улицах в лучшем виде. Тогдашняя обстановка кварталов ничем не уступала Парижу, Барселоне, Вене, любому другому европейскому городу на 1914 год. Сложная и развитая городская жизнь, сытая западная цивилизация, технический прогресс оставались запечатленными в стенах и мостовых, несмотря ни на какие революции и перевороты.

Недаром в стихах Бродского выстраивается цепочка между Ленинградом и западными городами, он все время перекидывает мостик из своего детства в историю Европы, например, в Венецию: «И я когда-то жил в городе, где на домах росли статуи, где по улицам с криком «растли! растли!» бегал местный философ, тряся бородкой, и бесконечная набережная делала жизнь короткой». И эта связь не надуманная, не натужная, а естественная – стоит только оглянуться вокруг и посмотреть в архитектурный альбом, привезенный иностранцами, с тамошними видами. «Мой родной Ленинград» Бродского – это кусочек Европы. И он щедро насыщал свою поэзию архитектурными деталями – «мы сломали Греческую церковь, дабы построить на свободном месте концертный зал. В такой архитектуре есть что-то безнадежное», «Как жаль, что архитекторы в былом, немножко помешавшись на фасадах (идущих, к сожалению, на слом), висячие сады на балюстрадах лепившие из гипса, виноград развесившие щедро на балконы, насытившие, словом, Ленинград, к пилястрам не лепили панталоны».

Думается (утверждать нельзя, но предположить можно), что пристальный интерес Бродского к архитектуре на протяжении всей жизни был обусловлен именно его становлением в столь специфическом месте, отличие которого от типового советского либо от иного дореволюционного (например, архангельских избушек) он остро осознавал. Его знаменитое автобиографическое эссе  «Полторы комнаты» (по фактуре, мягко говоря, недостоверное – и не в силу забывчивости, а сознательно) ярко показывает, что значил для Бродского его родной уголок, куда и вписывались родные «полторы комнаты».

Путин не литератор, и о себе долго и много нигде не говорит, но и в книге о нем «От первого лица» некоторые эпизоды детства играют ключевую роль, вспомним, например, случай с крысой, который потом столько раз ему припоминали.

Родителям Бродского, когда родился Иосиф было по 35, родителям Путина – 40. Бродские в 1955 году обменяли две комнаты по разным адресам на  50 квадратных метров в коммунальной квартире в доме Мурузи. Как пишут специалисты, «по тем временам это был шикарный вариант. Поэт ошибочно (или специально) в своих воспоминаниях уменьшал площадь комнаты»:

«Следовало считать, что нам повезло, ибо в силу причудливости нашей части анфилады мы втроем оказались в помещении общей площадью 40 м². Сей излишек связан с тем, что при получении нашего жилища мои родители пожертвовали двумя отдельными комнатами в разных частях города, где они жили до женитьбы… коммунальная квартира, в которую мы въехали, была очень мала… Включая нас, там жило всего одиннадцать человек. В иной коммуналке число жильцов могло запросто достигать и сотни… Наша была почти крошечной. Разумеется, мы все делили один клозет, одну ванную и одну кухню. Но кухню весьма просторную, клозет очень приличный и уютный».

Володя же Путин от рождения жил в Басковом переулке, его учительница рассказывала: «Ужасное парадное у них было. Квартира коммунальная. Без всяких удобств. Ни горячей  воды,  ни ванной.  Туалет страшенный,  врезался  как-то прямо  в лестничную площадку. Холоднющий, жуткий. Лестница с металлическими перилами. Ходить по ней было опасно, вся в щербинах… Кухни практически не было. Только квадратный темный коридор без окон. С одной   стороны  стояла  газовая   плита,  с  другой  –  умывальник.   И  не протиснуться.  И за этой  так  называемой кухней жили  соседи.  Потом они  с кем-то  поменялись и  въехали другие люди, семья из  трех человек. А  другим соседям,  пожилой паре, позже дали отдельную квартиру, поскольку  их комната была  непригодна  для  жилья. И  тогда на этом месте сделали  уже  настоящую кухню. Хорошую, светлую…  А сами они занимали одну комнату, правда, по тем временам приличную – метров 20».

Как видим, насколько по своей престижности дом Мурузи превосходил дом фон Таубе, настолько же «полторы комнаты» Бродского превосходили по площади  и удобству комнату Путина. По сути, у Бродских имелось две смежных комнаты с балконом («у нас всего две комнаты и было»), просто его «половинка» не имела двери из-за различных формальных ограничений жилищного законодательства. Заметим, кстати, что окна из квартиры Бродского выходили на школу (№ 189) напротив, но он в ней почему-то не учился, а то мог бы, как и Путин, бегать в нее зимой без пальто. При всей схожести географии различие имелось – дом Бродского стоял на углу Литейного проспекта и улицы Пестеля, то есть на видном месте, дом Путина – внутриквартальный. Балкон у Бродских давал превосходный обзор центра Ленинграда с двумя церквями по правую и левую руку. У Путина окно открывалось в  «двор-колодец».

Разница в возрасте была значительной, Бродский и Путин принадлежали к разным советским поколениям, но если вдуматься, они вполне могли быть братьями, так что сопоставляя их, не следует думать, что поколенческое различие тождественно различию эпох. Говоря шире, оба представляли послевоенное поколение, а у их родителей (в обеих семьях муж и жена являлись почти ровесниками), разница в возрасте была еще меньше – 5-6 лет.

Но развивались они в противоположных направлениях. Общественный путь Бродского – это путь «вниз», проедание и проматывание социального капитала, заработанного родителями. «Вот, вы инженер, убедите его.… Как можно так жить? Ведь не учится, не работает! А мы с его матерью…»  (Бобышев). (Кстати, тут слова отца вполне совпадают с фельетоном в газете и судебным обвинением). Он бросает школу, не получает никакого образования, перебивается случайными заработками. Путь Путина (случайная парономазия) – это неуклонное восхождение по социальной лестнице. Он, выходец из самых низов, ценил и образование, и профессию, и карьеру, и к своему здоровью относился соответствующе. Университетское образование было уже у отца Бродского, так что сыну высшее образование не казалось чем-то важным. Путин же  первым в их роду получал его, причем сразу замахнувшись на ЛГУ. И там и там был личный выбор, Бродский бросил учиться вопреки семье, а Путин избрал юрфак совершенно самостоятельно, родители-рабочие не могли здесь на него никак влиять или что-то подсказывать.

Про Бродского как простого труженика часто говорят в связи с его участием разнорабочим в геологических экспедициях, которых было всего несколько, а самая дальняя – якутская, окончилась, едва начавшись. У Путина тоже имелся такой опыт:  «Съездил   я  в  стройотряд.   В  Коми  рубили  просеку  под  ЛЭП, ремонтировали дома. Закончили работу, выдали нам пачку денег, где-то тысячу, что ли, рублей. Машина в то  время стоила три с половиной – четыре тысячи. А мы за полтора месяца по тысяче получали! Так что деньги немаленькие.  Просто огромные, честно говоря. Итак,  получили деньги.  Надо же  что-то  с  ними  делать.  Я  с  двумя приятелями, не заезжая в Ленинград, поехал в Гагры на отдых». Позже Путин уточнил, что ездил в Коми подрабатывать несколько лет подряд. Собственно, занимался он примерно тем же, чем и Бродский в Норенском, которому тоже случалось плотничать. И опять совпадение – мир северной русской таежной деревни (в случае Путина, может быть, с небольшим этническим оттенком) обоим был хорошо знаком. И Бродский и Путин не голодали, и на «севера» отправились не для выживания, а для подработки.

Вырастая в одних и тех же пенатах, наши герои получили взаимоисключающие бытовые привычки. Бродский рано стал заядлым курильщиком. Лосев писал: «На мой вопрос, можно ли назвать одну главную причину смерти Бродского, лечивший его известный нью-йоркский кардиолог, не задумываясь, ответил: «Курение». Такое пренебрежительное отношение к собственному здоровью – привычное в богемной среде его созревания и общения –  характерно для поэта. По словам Бобышева, он утверждал: «Настоящий мужчина должен переболеть триппером». Путин же на вопрос «Покуривали?» отвечал: «Нет.  Может быть,  пробовал пару  раз, но  не курил.  А  когда  начал заниматься спортом, я это просто исключил. Тренировались сначала через день, а потом каждый день,  и времени  уже  ни  на что не  оставалось. Уже  начали появляться  другие  приоритеты,  приходилось   самоутверждаться  в  спорте, добиваться  чего-то, появились  другие  цели.  Это,  конечно,  очень  сильно подействовало».

В результате «ражий рыжий парень. Широкоплечий, здоровенный…»  (оценка Сергеева) повел себя так, по описанию Наймана: «Мы шли во втором часу мимо Куйбышевской больницы, там решетка делает полукруг и внутри него стоят скамейки. Кто-то со скамейки сделал ему подножку, он споткнулся и повалился, до конца не упал, но пришлось несколько шагов внаклонку пробежать и зацепить рукой за асфальт, а со скамейки раздался хохот. Мы обернулись, и сразу смех перешел в угрожающее рычанье — там сидела шпана, «фиксатая», пьяная, все как полагается. Он отвернулся, я тоже, мы сделали вид, средний между «что ж бывает» и «ничего не случилось», пошли дальше. Рука была ободрана, я дал ему носовой платок, а может, он вынул собственный, кто теперь разберет. И так мне его жалко было, и так я его любил и не вспоминал потом про это, а вспомнил — и опять так жалко, так люблю: хоть бы мне тогда поставили подножку!»

Путин же в аналогичной ситуации, уже по описанию Ролдугина: «А  однажды,  на Пасху, он позвал меня на  Крестный ход.  Володя стоял в кордоне,  за порядком  следил. И  спросил  меня: «Хочешь  подойти к  алтарю, посмотреть?» Я, конечно, согласился. Такое мальчишество в этом было – никому нельзя, а нам можно. Посмотрели мы  Крестный  ход и отправились домой. Стоим на остановке, подошли какие-то  люди к нам. Не бандиты, нет, может, какие-то студенты,  но подвыпившие:  «Закурить  не найдется?»  Я  промолчал, а  Вовка отвечает: «Не  найдется». –  «А ты чего  так отвечаешь?» Он: «А ничего». Что произошло  дальше,  я просто  не  успел понять. По-моему, один  из  них  его толкнул или ударил. И я увидел только, как перед глазами промелькнули чьи-то носки. И парень  куда-то  улетел.  А Володька мне спокойно  говорит: «Пойдем отсюда!» И мы ушли. Мне так понравилось, как он обидчика кинул! Раз – и ноги в воздухе».

Но столкновение со шпаной обращает внимание еще на один аспект, возвращающий нас к гению места, – дворовый. Путин – воспитан двором, там протекала его жизнь. «Хотелось в школу? –  Нет,  не особенно. Мне  во  дворе  нравилось.  Два двора были вместе соединены  – колодец такой,  – там вся наша  жизнь и  проходила. Мама иногда высунется  из окна, крикнет:  «Во дворе?» Во дворе.  Вот и  хорошо, главное, чтобы никуда не убежал, – не разрешали со двора без спросу уходить». Тут только хочется добавить строку Бродского про школу: «Никогда не хотелось».

А вот в жизни поэта двор не играл никакой роли, никогда упоминается, как и «улица», в связи с ним. Все, что мы знаем про детство Бродского и не относится к семье, – это про школу, о которой у него написано множество стихотворений, и ни одного – про игры во дворе.

Тут между ними проходит граница. Путин – городской русский мальчик из рабочей семьи, у него насыщенная дворовая жизнь, в которой приходится часто драться. Как написала американская газета про Путина-школьника – latchkey kid. Бродский  – городской еврейский мальчик из интеллигентной семьи, которого мама и папа гулять одного не пускают. Хотят, чтобы ребенок был под присмотром.

Что характерно, и в случае спорта гений места не отпускает: «Я пришел  в секцию недалеко от дома и  начал  заниматься. Это был простенький зал, принадлежавший спортивному обществу  «Труд». Там у меня был очень хороший тренер – Анатолий Семенович Рахлин… Тренер сыграл в моей жизни, наверное, решающую роль. Если бы спортом не стал  заниматься, неизвестно,  как  бы  все дальше сложилось.  Это  Анатолий Семенович меня  на  самом деле  из двора вытащил. Ведь обстановка там  была, надо честно сказать, не очень».

Для Путина спорт – это одновременно и сознательный уход из дворовой жизни с ее куревом, пьянкой и бессмысленными драками, и возможная дверь в лучшую жизнь, если будет побеждать на соревнованиях. Для Бродского спорт – удел быдла, олицетворение животных страстей: «сильно пахнут подмышками брусья на физкультуре», «Я бы вплетал свой голос в общий звериный вой там, где нога продолжает начатое головой. Изо всех законов, изданных Хаммурапи, самые главные — пенальти и угловой». В одном из самых ранних стихотворений юноша Бродский совсем не мужественно пишет: «двадцатый век, безумное спортсменство».

Примерно в одном возрасте  – в средней школе – каждый из героев делает свой экзистенциальный выбор. Бродский-второгодник в начале восьмого класса встает на уроке и уходит из школы, как выясняется, навсегда. Путин: «До шестого класса я, честно говоря, учился через пень-колоду». Его учительница: «Володя  резко изменился сам уже в  шестом классе.  Он, видимо, поставил себе эту цель; наверное,  понял, что надо в  жизни чего-то добиваться. Начал учиться без троек, и это ему легко давалось».

Заметим и различное отношение к учителям. Для Бродского они, безусловно, враги, и ни для кого он хорошего слова не находит: «Будь я католиком, я пожелал бы большинству из них гореть в Аду. Правда, некоторые учителя были лучше других, но поскольку все они были хозяевами нашей каждодневной жизни, мы не трудились проводить различия. Да и они не особенно различали своих маленьких рабов». Для Путина же фигуры и учительницы Веры Дмитриевны Гуревич, и тренера Анатолия Семеновича Рахлина – почитаемые. «Володя попал ко мне.  В 5-м классе он еще не очень проявлял себя, но я чувствовала, что в нем есть потенциал, энергия, характер. Я увидела большой интерес к языку, он легко схватывал. У него была очень хорошая память, гибкий ум. Я подумала: из  этого мальчишки выйдет толк.  Решила уделять ему больше внимания, не  давать  возможности с  дворовыми мальчишками общаться».

Трудно поверить, что за двенадцать лет в Ленинграде  ситуация в школах резко поменялась, и те кто для Бродского были нелюди, для Путина стали заботливыми наставниками, проводниками во взрослый мир. Думается, дело в личностях героев, в их восприятии окружающих. Точнее, в среде обитания. Когда читаешь воспоминания о советской школе, бросается в глаза то, как различается взгляд на учителей в зависимости от культурного и социального уровня мемуариста. Выходцы из простых семей видят в учителях в основном хорошее, доброе, разумное, они благодарны им за полученные знания, привитые навыки, «путевку в жизнь». Напротив, те, чей стартовый уровень не уступал учительскому или превосходил его, вспоминают о школе и педагогах с раздражением, перечисляют с мазохистским удовольствием их пороки и недостатки. В семье Путина смотрели на учителей снизу вверх, как на людей более образованных, знающих, могущих помочь их сыну, посоветовать, сделать ему добро. Семья Бродского не уступала по части образованности среднему учителю, скорее, превосходила его, с учетом университетского образования отца и происхождения матери, а также рода их занятий. Разумеется, родители не показывали этого открыто, но маленький Иосиф вполне мог понимать различие; главное же – школа для него не была источником удивительных знаний.

Оба мечтали стать летчиками, но отказались от подростковой мечты, Бродский, по его словам, потому что «евреям запрещалось летать на самолете» (тут без комментариев), а Путин захотел в разведчики «и уже никакая Академия гражданской авиации меня больше не интересовала. Я свой выбор сделал». И, кстати, как альтернатива небу, оба какое-то время мечтали о море, пойти в моряки. Бродский рассказывал Волкову: «А после седьмого класса я попытался поступить  во  Второе  Балтийское  училище,  где готовили  подводников». Тут для биографов поэта – раздолье для поисков. Второе Балтийское находилось, во-первых, в Риге, во-вторых, и это главное, разумеется, туда после 7-го класса поступить было невозможно. Думаю, Бродский имел в виду нахимовское училище с дальнейшей перспективой подводного. И, кстати, ничего чудовищно-странного в намерении Бродского поступить в военно-морское училище не было. Закончил же училище ВВС его друг молодости (и искуситель-погубитель одновременно) Олег Шахматов, человек с куда более заковыристой биографией.

В этом смысле (детские мечты о профессии) тип характера и у Бродского и у Путина схожий  – склонность к риску, к чему-то смелому и дерзкому, как писали в характеристике КГБ на Путина: «пониженное чувство опасности». Отсюда и демонстративное беспрерывное курение у Бродского (с осознанием всех рисков для здоровья), и выбор дзюдо как вида спорта Путиным, и любовь к вождению автомобиля. Между прочим, Бродский уже в Штатах реализовал свою мечту о самостоятельном полете, брал уроки пилотирования, и даже сам взлетел в воздух. Путин тоже – и летал на боевом истребителе (как пассажир), и в одиночку поднимался на мотодельтаплане. Эпизод с не состоявшимся угоном самолета, определивший советскую биографию Бродского с ее ссылкой, невозможностью выхода сборника стихов и прочими «гонениями», что убедительно показал в своей недавней книге Глеб Морев, тоже проистекал из природной лихости.

Конечно же, и Бродский и Путин мечтали увидеть мир, побывать за границей. Для поэта это стало своего рода пунктиком – «входит с криком Заграница, с запрещенным полушарьем» – вопреки/назло  запретам узреть Венецию и далее города по списку, фотоальбомы о которых выучены наизусть. И когда из реальных путей пришлось выбирать между фиктивным браком с иностранкой и постоянной эмиграцией, Бродский выбрал второе. Путин решил стать разведчиком, и попал за рубеж примерно в том же возрасте, что и Бродский (1972 и 1985). Разными путями пришли одновременно к схожему результату. Понятно, что ГДР – это совсем не США, но для советского человека и Дрезден был очень хорошим вариантом. А если бы карьера разведчика развивалась и далее, то возможны были и капстраны.

Может возникнуть морально-политический вопрос – понимал ли Путин, что быть разведчиком, это значит служить в КГБ и тому подобное? Думаю, такие вопросы – плод досужих размышлений либо людей далеких от советской действительности, либо принадлежащих к определенной тусовке. Желание семнадцатилетнего Путина поступить на юрфак, чтобы затем пойти в разведку, ничем не аморальнее желания пятнадцатилетнего Бродского стать моряком-подводником и пребывать на одной из сторон Холодной войны.  Напомним, что мать Бродского в войну служила секретарем лагеря НКВД для военнопленных и имела звание лейтенанта, а после войны ее приглашали остаться в НКВД – значит, себя зарекомендовала. Отец служил в политической пропаганде как в финскую войну, так и всю Великую Отечественную, а после три года еще выполнял таинственные задания (еще один не проясненный вопрос для биографов поэта) советского командования в Китае.  Да и в 60-е годы, в разгар преследований сына, он являлся не безработным фотографом-пенсионером, перебивавшимся случайными заработками, как пытается это представить Бродский в своих эссе, а деканом факультета фотожурналистики при Ленинградском доме журналиста, должность, требовавшая тройной идеологической лояльности (и председателем Секции фотокорреспондентов Ленинградского отделения Союза журналистов СССР). Знакомый фотограф так вспоминал о нем: «Выполнял он и съемки генералитета, высших чинов власти и многих других… показывал фотографии строительства Беломорско-Балтийского канала, где работали политические заключенные. Александр Иванович был в Китае, фотографировал Мао Цзэдуна». Можно ли это хоть в какой-то степени ставить в упрек Александру Ивановичу, который по всем отзывам был в высшей степени достойным, в чем-то харизматическим человеком?

Так и Путин – он жил в той стране, в которой жил. Он не выбирал ни общественно-политический строй, ни само государство. Если человек хотел стать разведчиком, генералом, директором завода, заведующим кафедрой, да даже начальником цеха или председателем колхоза, он должен был вступать в КПСС и т. д. Мечта о работе в разведке – нормальная мечта и для подростка, и для взрослого человека, защита родной страны требует и такого, в самом по себе этом желании нет ничего постыдного. Но только в богемно-диссидентствующих кругах утверждалась мораль, подобная морали русских революционеров конца XIX–начала XX  века, априори отрицавшая всякое «сотрудничество» с режимом, и уже тем более работу в КГБ.

Это понятно сформулировал друг Бродского – Лев Лосев: «К тому времени у меня уже были вполне ясные представления о советской власти и все ее действия я считал глупыми и гнусными. Бородатый обормот-художник-поэт-буддист-оккультист в рваном свитере был для меня просто малоприятным человеком, но комсомольский функционер или гэбэшник в гэдээровском костюмчике – выродком». И это пишет пасынок лауреата Сталинской премии за участие в советском ядерном проекте, да и сын автора советских развлекательных шлягеров наподобие «Пять минут». Для меня неприемлема попытка отделить козлищ от агнцев, там, где все перепутано-перемешано уже в рамках одной семьи.

Что еще бросается в глаза – Бродский и Путин росли в том старом районе Ленинграда, где не были никакой растительности  – ни газонов, ни лужаек, ни деревьев, ни кустарников – «каменные джунгли». Тот тип архитектуры, который там преобладал, не допускал незастроенных, незамощенных участков. В этом смысле они сугубо городские жители, чуждые природе. Но при этом и тот, и другой обладают ярко выраженным интересом к животному и растительному миру. Я в своей работе «Как устроено стихотворение у Бродского» подробно разбирал  нескончаемое разнообразие в его поэзии ботанических и зоологических терминов и названий. У Путина это проявляется в неподдельном внимании к сохранению животного мира – леопарды, стерхи, киты, в постоянном внимании к экологии. Ни один правитель России никогда не занимался столько вопросом безопасной утилизации мусора, и даже не «столько», но и вообще; и заметно, что президент этим увлечен, делает это от души, а не по пропагандистским соображениям.

В автобиографических эссе Бродского большое внимание уделено «еврейскому вопросу». Вопреки бытующему мнению о его безразличии к еврейской тематике, он много ее смакует. И не случайно, Ленинград 50-60-х годов – это город  решительного преобладания евреев в культурных сферах, то есть тех, в которых вращался Бродский, и не важно – официальных или нет. Достаточно вспомнить его друзей.

Но и Путин рос в еврейском окружении. Просто это не так бросалось в глаза. Старый питерский район после массового переселения из черты оседлости в столичные города в 20–30-е годы сильно изменил свое этническое лицо. Классная руководительница, учительница немецкого – Минна Моисеевна Юдицкая, эмигрировавшая в Израиль аж в 1973 году. Соседи по квартире – Путин вспоминал: «В нашей коммуналке, в одной из комнат, жила еврейская семья: старенькие дедушка с бабушкой  и их дочь  Хава… Они  были  правильными евреями: по субботам не работали, а  дед  в  обязательном  порядке с утра до ночи талдычил Талмуд: бу-бу-бу…». Любимый тренер по дзюдо Анатолий Рахлин, а лучший товарищ по секции – Аркадий Ротенберг.

Да, послевоенный прилив населения в Ленинград на заводы из соседних областей снова изменил лицо города, понаехавшая из деревень  «лимита» вернула Питеру «славянский» облик. Пусть выходцы из псковских, новгородских, вологодских деревень толпились в самом низу социальной пирамиды, давились по баракам, общежитиям и самым худшим коммуналкам, но они уже задавали тон, их дети преобладали в школах, в отличие от времени юного Бродского, когда, как в классе того же Лосева, имелось лишь «славянское меньшинство». Поэтому Путин рос в Ленинграде уже не русско-еврейском как Бродский, а преимущественно русском, но с большим процентом еврейского населения, от которого его ничто не отделяло.

К тому же не стоит забывать, что тот ленинградский пятачок, о котором идет речь, несмотря на его небольшие размеры, был поделен множеством невидимых границ, кружок, в котором обретался Бродский, был непроницаем (да и не существовал) для Путина, хотя бы в силу кардинального различия интересов, и потому сообщества с разным этническим составом могли сосуществовать рядом, не пересекаясь и не догадываясь друг о друге. В любом случае, Путин, как и Бродский, рос в многонациональном, разнокультурном окружении. И  родители, по его словам, поощряли его дружбу с соседями-евреями.

Менее всего на общественно-политические различия рассматриваемых персонажей повлиял поколенческий, временной фактор. Иные утверждают, что поколение Бродского было наиболее проамериканским и антисоветским в истории. Но я не вижу, чем оно отличалось бы этом в отношении от предыдущих и последующих (и речь идет не о «поколении» вообще, а определенной страте в  поколении). Скорее, наоборот, родившиеся в 1952 году были более восприимчивы к западному влиянию, чем хорошо помнившие еще Сталина люди 1940 года.

Разница была заложена «генетически». Бродский – поэт, не видел для себя практической карьеры. Путин, человек сугубо конкретных интересов, –   стать юристом, попасть в органы госбезопасности. И при такой изначальной  развилке в советской системе иных шансов, как расхождение жизненных траекторий с каждым годом, не существовало. «Литературность» вовсе не предопределяла оппозиционности и инаковости. В Союзе писателей СССР состояли тысячи и тысячи. В том, что Бродский оказался в итоге в эмиграции, «виновата» среда. Его путь в этом смысле ничем не отличается от пути тысяч и тысяч таких как он – советских евреев, решивших покинуть страну после того, как Брежнев разрешил им так поступать.

Поэтическая слава Бродского, его Нобелевская премия застилают нам глаза, всячески укрупняя его фигуру, выделяя его из круга ему подобных, заставляя в нем видеть нечто особенное и исключительное. Тогда как анализировать его стоит именно как типическое, привычное для его круга общения. Множество (если не большинство) знакомых в юности ему евреев, с которыми он дружил, общался, враждовал, среди которых протекала его жизнь, переехали в Америку, кто-то в  Израиль и другие западные страны. Они разделяли примерно схожие позиции по общественно-политическим вопросам. Были среди них не только евреи, например, Бобышев, но они составляли по понятным причинам незначительное меньшинство.

Наоборот, Путин изначально вращался в таких кругах, где евреи, при всей их важности в  ленинградской жизни, не составляли большинства, либо по своим ценностным установкам мало отличались от русских – его школьные учителя, тренеры, друзья по спорту, соседи по коммуналке. Можно сказать, что к таковым «лоялистам» принадлежали и родители Бродского, и будь с ними знаком Путин, у него бы с ними проблем в общении не возникло.

В окружении Бродского нонконформизм поощрялся, а конформизм презирался; в кругу Путина действительность принималась такой как есть, любое иное отношение было чревато сломом карьеры. Бродский принадлежал к громкому меньшинству, Путин – к молчаливому большинству. По своим взглядам Бродский был типичный советский антисоветчик, Путин – усредненным советским человеком, воплощением нормы.

Траектория Путина лежала от дворового хулигана начальной школы к хорошисту и спортсмену в выпускных классах, а после – к студенту-юристу университета, единственного в городе. Бродский развивался (или «деградировал» – кому как больше нравится) от ленивого и незаинтересованного ученика в началке к «оригиналу», пошедшему на бунт против системы. Ему было важнее неформальное признание в кругу себе подобных.

Написание стихов вовсе не исключает лидерских и организаторских способностей, волевого характера, умения договариваться. Вспомним Гете или Шекспира, вполне удачливого театрального предпринимателя, разбогатевшего на своем ремесле. Точно так же и успешная карьера на практическом, в том числе государственном, поприще, не означает принципиальную невозможность художественного творчества – возьмите Тютчева, например.

Бродский признавался: «По возрасту я мог бы быть уже в правительстве. Но мне не по душе а) столбики их цифр, б) их интриги, в) габардиновые их вериги» и уточнял далее: «Нет, я не подхожу на пост министра. Мне все надоедает слишком быстро. Еще — я часто забываю имя-отчество». Это очень честный и точный автопортрет, многое объясняющий.  Путин же наоборот – его не утомляют сводки, он насквозь видит интриги, преподаватель по разведшколе вспоминал: «он приходил ко мне на доклад в «тройке-костюме», несмотря на  то что на улице 30-градусная  жара, и  я сидел  в  рубашке  с  короткими рукавами.  Он  считал необходимым  являться к руководителю вот так строго, в деловом костюме». И на имена у него отличная память. Как сказал сам о себе Путин: «Я – специалист по общению  с  людьми». И еще, Бродский писал: «Лучшая судьба – быть непричастным к истине», тогда как работа Путина именно добиваться государственной истины.

Подведем итог, кто такой Бродский социокультурно? Это столичный послесталинский советский еврей из интеллигентной семьи, живущий в эпоху, когда кукиш государству стало можно показывать не только в кармане без особенно неприятных для себя последствий, и избравший богемный, но легальный образ жизни.  Путин – сын довоенных ленинградских «лимитчиков», горожан в первом поколении, которым удалось зацепиться за столицу, а ему предстояло развивать жизненный успех семьи, полагаясь только на себя и скромную поддержку родителей. И который выбрал карьеру в правоохранительных органах, а его уже выбрали для КГБ.

Созревшие в одном районе Ленинграда, Иосиф Бродский и Владимир Путин далее отправились каждый в свой путь, исходя из того, что им было интересно и к чему они чувствовали склонность. Оба прославились на весь мир, кто больше, кто меньше, но образ родного города всегда витал над ними.

Об авторе:  Максим Анатольевич Артемьев родом из Тулы, где закончил местный пединститут, по специальности – историк. Работал учителем в сельской школе, преподавал в вузах, учился в очной аспирантуре (кандидат психологических наук, доцент). С 2001 года проживает в Москве. Журналист, писатель,  литературовед. Автор ряда книг, в том числе двух в серии ЖЗЛ («Гюго» и «Гэкачеписты»). Много лет занимается исследованием творчества Бродского, автор десятков публикаций  о нем, в том числе в журналах «Юность», «Семь искусств», «Вопросы литературы», «Латинская Америка».

Круг творческих интересов Артемьева достаточно широк  – это и классическая русская литература, и немецкая, французская, итальянская, латиноамериканская, польская и т. д. Им были сделаны примечательные открытия  – происхождение  сюжетов такой детской классики, как «Зайчик» Ф.Миллера, «Крестьянские дети» Н. Некрасова, а также «Тараса Бульбы» Н. Гоголя и др. Особое место в его научных интересах занимает компаративистика, исследование взаимовлияния различных национальных литератур. Как литературный критик он уже более двадцати лет выступает на страницах «НГ-Ex libris» и других изданий.

Максим Анатольевич Артемьев