Ксения Николаевна Чжу (Галкина) — российская художница. Родилась в 1985 году в Кемерово. Училась в Кемеровском областном художественном училище (2003–2006), окончила Санкт-Петербургский институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина (мастерская профессора В. В. Соколова, 2012). Преподаватель факультета теории и истории искусства и подготовительного отделения Санкт-Петербургской академии художеств, член Союза художников Санкт-Петербурга.

Чжу Лэй — российско-китайский художник. Родился в 1985 году в Пекине. Окончил Санкт-Петербургский Институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина (мастерская профессора О. А. Еремеева, 2012). Преподаватель подготовительного отделения Санкт-Петербургской академии художеств, член Союза художников Санкт-Петербурга.

Когда замолчат пушки, историки дадут оценку специальной военной операции на Украине. Художники не обязаны, а порой и не могут ждать тишины. Им не нужны документы, им достаточно факта, чтобы прийти к заключениям на уровне пропаганды или откровения. Выставка «СВОйства времени» в СПбСХ служит примером последнего.

 «О войне нельзя говорить громко», — сказал один учитель на открытом уроке памяти Великой Отечественной войны. И это верно. Но также верно и то, что о войне нельзя молчать, когда она прошла, тем боле — когда она идёт.

На Региональной художественной выставке в залах Союза художников Санкт-Петербурга (СПбСХ) осенью прошлого года мы с удовлетворением отметили, что петербургские художники «говорят» о специальной военной операции. Из работ на тему СВО незабываемо полотно Ксении Чжу (Галкиной) «Когда алеет бересклет» (2023). А в марте эта работа экспонировалась в Зелёном зале СПбСХ в составе уже целого арт-проекта «СВОйства времени». Здесь были представлены произведения преподавателей Академии художеств имени И. Е. Репина Лэя и Ксении Чжу, созданные по итогам их поездки в Луганскую Народную Республику в прошлом году, а вместе с ними были выставлены работы ветеранов СВО, проходящих лечение в Госпитале для ветеранов войн, и учащихся 8 «А» класса петербургской Гимназии № 498.

Зелёный зал — это такая «тайная комната» СПбСХ. О его существовании не подозревают даже сами художники. Проникаешь в него по извилистому коридору, который напоминает ответвление траншеи, что вполне отвечает концепции выставки, хотя многие посетители удивлялись, почему выставку так «запрятали». Не было у неё и прессы, вот и пришло на ум побеседовать с четой художников.

Художники Лей и Ксения Чжу

Просто стала писать

Фёдор Молговский: — Вначале было Слово. Как родилась идея арт-проекта «СВОйства времени»?

Ксения Чжу: — Всё началось ещё в 2014 году. Моя личная история этой темы началась 2 мая, после событий в Одессе. Я проснулась, увидела эти новости и поняла, что мир для меня лично никогда уже не будет прежним. Особенно запомнилась беременная женщина, лежащая на столе, задохнувшаяся от дыма, пришедшая просто сказать, что она русский человек и хочет говорить на русском языке. Это был шок.

Потом было 9 мая в Мариуполе и пошло, и пошло: обстрелы, погибшие дети, женщины… Сначала было какое-то страшное ощущение, а потом мы стали к этому привыкать. И вот это тоже было страшно. Страшно, когда такие вещи становятся для человека чем-то обыденным. Но это всё равно внутри кипело, и я просто стала писать.

Сначала это было несовершенно, невнятно по форме. Что это должно быть: какие-то композиции, портреты погибших? Я стала искать материалы, собирать коллекцию фотографий убитых детей. Мне не нужно лезть в википедию, видеть, что там нет перевода на английский язык. Они говорят, что это неправда, но у меня есть материал, это есть в нашей жизни. Одна из первых моих работ на тему этой войны появилась в 2015 году. Она у вас за спиной. С пророческим названием «За нами Донбасс». Тогда это были ребята-ополченцы, которые вышли защищать свои семьи — простые люди, шахтёры, металлурги.

Я из Сибири, с Кузбасса. Мне тема шахтёрского края вообще очень близка. Кузбасс и Донбасс в советское время поддерживали тесные связи и экономические, и культурные. У нас в Сибири много украинцев. Донбасс — родной для меня регион. Старшее поколение вообще не может понять и принять того, что происходит сейчас между Россией и Украиной, насколько страшно всё происходящее, эта злоба, ненависть, процветающее сатанинство.

Это их отвлекает

Ф. М.: — Между 2015-м и 2024-м годом, когда ваш проект состоялся, большая временная дистанция.

К. Ч.: — Всё это время я писала. А полгода назад мы с Чжу Лэем, моим мужем, стали ходить в госпиталь. Нам захотелось как-то поучаствовать в жизни бойцов, чем-то помочь. На фронт ехать мы не решаемся, стали заниматься с бойцами арт-терапией, помогать им, общаться. Нам это было интересно. А когда бойцы накопили достаточно много работ, мы решили их показать.

Ф. М.: — Вы проводили с ними форменные занятия?

К. Ч.: — Да, ставили натюрморт к примеру. Так, у нас час времени, ребята, пишем. Принесли, раздали материалы, и это отвлекало их от бесконечных болей, от унылого, крайне тяжёлого эмоционального состояния, потому что в госпитале лежат годами. Им нужна какая-то разрядка, какая-то смена деятельности. Для них это всё ново — кисти, краски, лепка. Они с удовольствием этим занимаются. К сожалению, мы выбираемся к ним только раз в неделю. Интересно наблюдать, как люди, далёкие от сферы искусства, но люди талантливые, быстро входят в творческий процесс и добиваются результата. Один мальчик, молодой парень, хочет связать жизнь с искусством. Возможно, он будет ходить к нам на подкурс (Подготовительное отделение Санкт-Петербургской Академии художеств имени Репина. — Ф. М.), а потом поступит в академию. Парень очень талантливый.

Ф. М. — Арт-терапия плодоносит?

К. Ч.: — Были, конечно, и те, кто смотрел на нас косо. Мы, мол, крутые бойцы, мы не будем ерундой заниматься. Кто-то просто стеснялся, у кого-то ни рук, ни ног нет. Они смотрели. Один парень потерял правую руку и переучивался на левую. Для него это было важно, он очень старался развивать моторику левой кисти. Я не имею образования арт-терапевта, но с нами была психолог Анна Васильевна Гульнова, которая нас и пригласила. Она отвечала за психологическую часть, а мы обеспечивали практическую сторону.

Наш Саша

Ф. М.: — Что дало вам это общение как человеку и художнику?

К. Ч.: — Я поняла, что у нас ребята глубокие. Нет в тылу таких людей. Там лучшие люди. И погибают самые-самые, самые настоящие… как наш Саша. Которые не смогли просто на всё это смотреть и сидеть, сложа руки. Саша так вообще, не прошло и месяца, как он погиб.

Ф. М.: — Ваш Саша?..

К. Ч.: — …Саша, наш Александр Фёдоров («Зодчий»), крёстный нашего сына Арсения, близкий человек, наш коллега (Фёдоров Александр Александрович (01.081977–03.03.2024) — российский художник, живописец, график. Окончил Чебоксарское художественное училище (2000), Санкт-Петербургский институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина (мастерская профессора В. В. Соколова, 2006). Преподавал на скульптурном факультете и подготовительном отделении этого учебного заведения. — Ф. М.). Остались жена и двое детей. Старший брат у него тоже военный, и двоюродный брат. Вся семья такая, все на фронте. 

Ксения Чжу. Доброволец Александр Фёдоров

Ф. М.: — Что же его, художника, привело к личному участию в военных действиях?

К. Ч.: — Он всегда был за правду. Таких сейчас очень мало. Прямой, честный…

Чжу Лэй: — О многих так говорят, но у каждого человека есть и своя маска. А у Саши её не было. Он никогда не актёрствовал. И это была его мечта. Однажды возник дружеский спор между художниками, расписывавшими Успенский храм на Васильевском острове. Один рассказывал о войне, а другой и говорит: «Не надо о войне, нужно работать ради семьи и детей». Тогда Саша сказал: «Война — это круто, и бывает — нужно». Это было около десяти лет назад.

Там всё другое

Ч. Л.: — Сначала война была для нас просто новостью. Война за границей. В 2014 году это была ещё Новороссия, не Россия. И я видел её лицо. А мы только-только поженились, лёгкое, интересное время. И вдруг новости про войну по телевизору, и я вижу, как изменилось лицо Ксении. Я почувствовал: это совсем другой человек. Потом спросил: «Что случилось?». Она говорит: «Война идёт, бомбы летят, дети гибнут». Тогда у нас ещё не было своего ребёнка. Не было ещё такого конкретного чувства. Если родитель потерял своего ребёнка, это какое чувство? В этот момент война начинается. Ксения — художник. Что надо делать художнику? Надо писать, надо сохранить эту историю, сохранить свои чувства. Художник — это не просто красивая техника. Через технику, которой нас учили, в которой мы упражнялись, сохранить этот момент, это чувство в картине, вот что нужно.

Ф. М.: — А этот подбитый танк среди роз написан вами с натуры или с того макета, которым играется ваш сын Арсений?

Ч. Л.: — С натуры. Мы не сразу приблизились к этой войне. Мы поехали в Луганскую Народную республику. Это была ещё Новороссия. Теперь это Россия. Я китаец, но я живу и работаю здесь уже 20 лет. Я не могу сказать: «Россия меня не касается, я — китаец». Нет. Жена — русская, дети — русские. Работаю здесь. Наполовину я уже русский. Сначала мы получаем какую-то информацию, потом пропускаем её через свои чувства и выходит портрет, выходит пейзаж или тематическая картина. Мы были в Луганске, сами видели, что там случилось, как там живут эти люди. Там всё другое.

Чжу Лэй. Танк и розы

К. Ч.: — Там даже воздух другой. Переезжаешь через пропускник (мы были в Луганске примерно за месяц до присоединения ЛНР к России), и это поразительно — просто воздух другой. Тишина. Страх и ужас в воздухе стоят.

Ч. Л.: — Только танки мимо проносятся. А фотографировать нельзя. В Луганске мы отправились в ближайшую военную часть, найти её было не трудно — увидели, как буксируют гаубицу и пошли за ней. Через пробоину в заборе стали разглядывать подбитый танк. Военные застали нас за этим занятием, остановили, стали допрашивать, заставили удалить все фото с военной техникой.

К. Ч.: — Хорошо, что не посадили под замок, как поступили с нашим предшественником, фотографом, который тоже приехал за материалом о войне.

Ф. М.: — Поделитесь впечатлениями от поездки в зону СВО. Что там, и люди другие?

К. Ч.: — А люди при этом весёлые, жизнерадостные, как-то переносят весь этот кошмар. Удивительные люди. Правда, Донбасс — это живая душа современной России. Она в этих людях.

Ч. Л.: — Люди в Питере и в Луганске живут одинаково в смысле базовых потребностей: покушать, покурить, поработать, отдохнуть. Но качество жизни совсем другое. Как-то в Луганске на перекуре со студентами я попросил попробовать сигареты одного из них. «Вам лучше не надо», — говорит. «Почему?» «А они не настоящие: наполовину — трава. Вам поплохеет». Там не хватает материалов для работы художника. Для жизни по минимуму — нормально. Но для художника всё очень дорого и другого качества.

К. Ч.: — Там цены, как в Москве и выше, а зарплаты — 12 тысяч рублей. Как они живут, вообще непонятно.

Ч. Л. — У Петербурга с Луганском прямая связь. У них в Луганской государственной академии культуры и искусств преподаёт Сергей Николаевич Кондрашов, выпускник нашей академии художеств.

К. Ч.: — Потрясающий художник, ученик Моисеенко. У него тоже есть работы на тему войны, перекликающиеся с моим видением. Только он берёт христианские сюжеты.

Ф. М.: — Но и у Вас христианские сюжеты. К примеру, работа за вашей спиной — снятие с креста, оплакивание Христа.

К. Ч.: — Работая над ней, я вдохновлялась «Пьетой» Мантеньи — лежит Христос и две плакальщицы слева (имеется в виду «Мёртвый Христос» итальянского художника эпохи Возрождения Андреа Мантеньи (около 1475–1478). — Ф. М.). А я решила сделать оплакивающую павшего воина украинскую семью, половина которой на стороне России, а половина на стороне Украины. Младший брат в форме украинского солдата слева воюет за Украину, а погиб — русский.

Ф. М.: — Вы говорили, как живут люди в зоне СВО. А как они воюют?

К. Ч.: —  Мужчины все у них на фронте. И многие педагоги ушли на войну. Многие погибли, кто-то ещё в строю, поэтому преподавать некому. Мы не покидали так называемую зелёную зону. Но опасность подстерегала нас и там. Уже после нашего отъезда бомба угодила в столовую, где мы обедали. А дети и взрослые просто живут в этом.

Атланты и мы

Ф. М.: — В вашем проекте, кроме ветеранов войны, участвовали школьники. Как это вышло?

К. Ч.: — У врача-психотерапевта Анны Васильевны Гульновой дочки учатся в гимназии № 498. Там активно занимаются патриотическим воспитанием, как раз на базе этого госпиталя. Вот дети и захотели поучаствовать. Мы придумали модульную картину «Война и мир», в которой нижние модули — образы бойцов, писали дети, а бойцы писали мирную жизнь. Такое взаимопроникновение.

Ксения Чжу. Атланты

Ф. М.: — Я-то думал, что «Война и мир» — целиком и полностью детское творчество. Но ведь это парафраз вашей работы «Атланты» — вашей находки, можно сказать — вашего художественно-символическое открытия, если не откровения. Откровения, которое по силе высказывания сравнимо с «Апофеозом войны» Верещагина. Будь я музейным куратором, сделал бы выставку двух этих картин. А возвращаясь к сравнению «Атлантов» и «Войны и мира», отмечу не их сходство, а различие. Идея «Войны и мира» позаимствована у «Атлантов», но совершенно переосмыслена. И если раньше мне казалось, что переосмыслили вашу идею дети, то участие в ней бойцов всё меняет. То, что вы изобразили в своих «Атлантах», многими сейчас остро переживается как дефект современного российского общества. Ведь изображённое Вами над чертой, это не просто мирная жизнь, которую, выбиваясь из сил, теряя товарищей, поддерживают бойцы СВО, это беспечная, как ни в чём не бывало, жизнь в своё удовольствие. А как видят, как изображают эту мирную жизнь сами бойцы в «Войне и мире»? Нравственное чувство художника возмущено, вы переживаете это как порок общества, где единственные напоминания о войне — это лейбл модной марки обуви да пацифистская татуировка на уровне щиколотки кокетливой ножки. А бойцы этой жизни «как ни в чём не бывало» не завидуют, они её не осуждают. Они с теплотой изображают щегольски одетого мужчину, который сидит на лавочке и читает книгу в то время как они эту лавочку держат на своих руках. Они словно оправдывают его, отпускают ему и всему обществу грех бездействия…

К. Ч.: — Кстати, на фронте много верующих людей. Как наш Саша. Вы видели его последнее интервью (https://vk.com/id178622319?z=video3639756_456239167%2F558df2211d6d941bdb%2Fpl_wall_178622319), где его спрашивают: «Сам, как думаешь, почему эта война идёт?». А он даже не обвиняет украинцев. В нём нет этой злобы. Он говорит: «Это искупление своих грехов. Здесь можно молиться, там ты не успеваешь. Здесь есть смысл молиться. За своих детей, за себя, за братьев, за тех, кто в опасности, за своих коллег».

Ф. М.: — Да, он такой упрёк сделал своим коллегам…

Ч. Л.: — Мне кажется, у художника есть одна функция. Специально или неспециально художник выражает через картины самые счастливые и вместе с тем самые болезненные моменты своей и общественной жизни.

К. Ч.: — Я вообще считаю, что искусство — это о чём-то сокровенном, больном, что должно задевать людей. У нас есть книга с отзывами зрителей о выставке. Так по ней просто война прошлась, как по Донбассу.

Ф. М.: — Когда-нибудь эта война закончится. Как будет воспринят этот ваш цикл той стороной?

К. Ч.: — Сначала нас просто начали искать: кто эти художники? Если бы им были известны наши имена тогда, они бы нас на «Миротворец» сразу занесли. Но это для нас слишком большая честь.

Ч. Л.: — Мне нравятся слова одного китайского художника. Он буддист, и он говорит: «Когда я работаю, Бог внутри меня. И в этот момент я так счастлив. Я своей кистью выражаю Бога. Бог через меня создаёт картину, а я не важен. Бог дал мне сигнал, я запечатлел его на холсте и теперь хочу показать другим людям». Может быть, не всем людям нужно искусство, но для кого-то искусство как еда — необходимо. Вот для этих людей мы и делаем эти картины. А в будущем у них либо музей, либо помойка, либо галерея, либо мастерская. Это не так уж и важно. Важно, что сейчас мы их делаем. Важно, что они сохраняют историю на холсте. А в будущем — миллион вариантов. Что будет, то будет. На всё согласен.

Ф. М.: — Ваши работы побывают в других городах России, в Луганске, Донецке?..

К.Ч. Да, очень хотелось бы…

Русская позиция

Ф. М.: — В параллель с Шаманом, который тоже, словно по вдохновению свыше, выразил эту свою правду, свои чувства и боль, и как косо на него посмотрели коллеги, посчитавшие его конъюнктурщиком. А вы с упрёками в конъюнктурности не сталкивались? Как ваши коллеги относятся к вашему направлению?

К. Ч.: — Сталкивались, конечно. У меня были близкие друзья, тоже художники. К сожалению, мы с ними перестали общаться.

Ф. М.: — Они не поверили в вашу искренность?

К. Ч.: — Они не поверили в нашу русскую позицию, в «русскую весну», и считают, что СВО… Это позиция людей, которые не хотят изучать русскую историю, не хотят знать историю с 2014 года. Нет, мы не ссорились. Я уважительно отношусь ко всем людям и никому не желаю зла. Просто не о чем нам говорить, мы разные люди. Кто-то плачет в госпитале над своим израненным мужем, кто-то делает салаты со свастикой…

Ф. М.: — Или сет «Крокус Сити Холл».

К. Ч.: — Да, это страшно. Или люди не хотят, абстрагируются от всего этого, для них это какие-то игрушки, или они настолько злы и так ненавидят… Для меня это вопрос.

Ч. Л.: — Есть такие люди, китайцы, русские, украинцы, которые думают: «О, Европа — это счастье, это красиво, это культурно, это модно, это лучше своей страны, я хочу там жить, я мечтаю там что-то делать». А есть другие люди. Я из Китая, там тоже не всё хорошо, где-то грязно и плохая еда, где-то маленькая зарплата, но я китаец, я люблю свою страну. Надо безусловно любить свою страну.

К. Ч.: — Это такое чувство, которое не продаётся, и тот, у кого нет этого чувства — особенно это касается художников и тех, кто что-то несёт в массы, они не имеют права быть предателями. Или тогда уезжай туда. А там ты никому не нужен! Вот что удивительно.

Ч. Л.: — Хорошо, что наш президент сейчас участвует в войне, что он не стал ждать, и что войны не будет, когда мы будем старыми, чтобы в ней не участвовали наши дети. Вот это был бы ужас.

К. Ч.: — Как говорят ребята на фронте, мы воюем за то, чтобы наши дети этого никогда не видели, чтобы остановить это. Не разжигать, а наоборот — остановить. Не осталось других средств. Мы прольём свою кровь, отдадим своё душевное здоровье за вас. А вы сидите там в тылу и льёте всякую грязь. Какое право вы имеете судить о том, что чувствуем мы на фронте? Так они говорят.

Ксения Чжу. Когда алеет бересклет

Ф. М.: — После ужасного теракта в «Крокусе» стали происходить ещё более ужасные вещи, когда через медиа и соцсети прошла гигантская волна ненависти, смакования пыток, которым подверглись подозреваемые в совершении теракта, эта настоящая кампания «садизации» общества, обобщения по линии национальности подозреваемых…

К. Ч.: — Это совершенно неприемлемо. Среди восточных людей очень много тех, кто воюет на фронте, кто помогает. Это наши братья.

Ф. М.: — Как относятся люди там, на войне, к кровопролитию, к тому что им ежедневно приходится проливать свою или чужую кровь?

К. Ч.: — Судя по рассказам, они, пройдя через это, становятся другими людьми. Эти люди приносят себя в жертву. Для меня воин, солдат — это наш православный мученик. Это человек, который себя отдаёт за другого, за своих детей, за тех, кто в тылу.

Ф. М.: — Но они же контрактники, другими словами, наёмники, или, ещё грубее — ландскнехты, которые, хотя и не ради наживы, но воюют за деньги.

К. Ч.: — Люди очень разные. Кто-то за деньги, а кто-то всё-таки за страну, за родину. Как наш Саша. Он мне сказал перед тем, как ушёл, что сейчас нужно воевать, спасать страну.

Мы должны

Ф. М.: — Российское общество готово к окончанию войны и к возвращению этих десятков и сотен тысяч ветеранов в мирную жизнь?

К. Ч.: — Для этого мы и должны какие-то методики прорабатывать. В том числе мы — художники. Чтобы как-то облегчить их душевные страдания, чтобы научить их вымещать свою боль. Кто-то пишет стихи, кто-то живописью займётся…

Ф. М.: — Сотни тысяч не смогут заняться живописью. Я о другом. Мы в этой так называемой мирной жизни как только можем отгораживаемся от того, что происходит там. Готовы ли мы в этой мирной жизни столкнуться лицом к лицу с людьми, прошедшими через войну?

К. Ч.: — Это сложный вопрос. Мы вспоминаем опыт Великой Отечественной войны. Пришли эти ребята после войны…

Ф. М.: — Тогда воевала вся страна!

К. Ч.: — Но очень многие из них поступили в вузы, в ту же академию художеств. Сколько наших педагогов, наших профессоров прошло через войну.

Ф. М.: — Вернусь к вашему арт-проекту. На мой взгляд, эта сравнительно небольшая экспозиция сопоставима с выставкой «Сопряжение форм. Русская скульптура. ХХ век» в Манеже или с ретроспективой Сурикова в Русском музее. Не по масштабу, конечно, но по значимости, по месту в художественной жизни и, может быть, даже в искусстве. Причём Суриков и «Русская скульптура. ХХ век» — это прошлое, а ваш проект — это настоящее и будущее. В этом плане ваш проект даже серьёзнее, он перевешивает. Страна с такой богатой культурой, как Россия, может жить на старых запасах очень и очень долго: ах, сколько всего у нас было! А вы показываете, что у нас есть и что у нас будет.

К. Ч.: — Нам ещё многое предстоит сделать. Очень многое ещё хочется выразить. Усовершенствовать технику, композицию. Я чувствую, что есть ещё куда двигаться. Есть что сказать.

Фёдор Молговский: В заключение приведу несколько выдержек из книги отзывов. «Когда говорят, что нет искусства, отражающего нашу войну, то вот вы — оно и есть». «Вы ещё раз доказали, что кисть — это тоже оружие». «Наконец! Наконец, прорвалась великая, страшная и святая Правда нашего времени!» «Спасибо за откровение в войне». «Мужество художников сродни мужеству солдат». «Наши Атланты!» «Смотреть всем!»

О войне нельзя говорить громко, но петь можно во весь голос, до хрипоты. И на холсте можно звучать всей мощью живописной палитры. «Эта выставка так пронзает», —

 пишут люди. И этот пронзительный крик да будет услышан.

Беседу вел Фёдор Молговский