Детонация: проза нашего времени : [рассказы] / Роман Сенчин. — Москва : Издательство АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2025 — 346, [6] с.

С начала СВО в нашу жизнь вошло слово «детонация», которое раньше было достоянием узкого круга профессионалов. Теперь оно стало общеупотребительным, как и «ликвидация» (вместо «убийство»), «локация», «фиксация» и другие новомодные латинизмы, призванные сделать речь «умной». И так  – «Детонация» –  называется новый сборник рассказов Романа Сенчина, уже несколько лет как питерского писателя, который, впрочем, с городом связан с 1989 года, когда приехал сюда учиться в ПТУ, и о котором написан его лучший рассказ – «Первая девушка».

Роман по своим взглядам – крестьянский анархист толстовского типа. Он искренне не понимает  – зачем люди воюют, когда можно жить мирно? Для чего позволяют себя мобилизовывать, облачать в солдатскую форму, вручать оружие и бросать друг против друга? Все, что связано с государством, для Сенчина не то чтобы враждебно, скорее, непонятно и чуждо. Политика у него предстает как заведомый обман.

С таким подходом, естественно, каких-то положительных эмоций от начала СВО он испытывать не мог. Более того, писатель все-таки привык уже к мирной жизни, Чечня казалась давно уже позади, Грузия-2008 пронеслась слишком мимолетно. А тут полномасштабная война, как в книжках про Великую Отечественную, да еще оказавшаяся затяжной.… Есть от чего потерять голову.

Мы с Романом одногодки (1971), оба выходцы из маленьких городков, оказавшиеся в итоге в столице, и это помогает понимать его творчество. В нашем детстве войны не было. Да, разумеется с 1979 года что-то происходило в Афганистане, но это, если честно, за настоящую войну и вообще за войну не считалось. Для нас, пацанов, война – это Великая Отечественная, 1941–1945, когда окоп, фронт, падение Рейхстага. Афган же проходил по части, во-первых, чего-то неофициального, ведь в газетах про него почти не писали, по телевидению тоже молчали, все шло на уровне устных рассказов; во-вторых, напрямую он почти никого не касался. Да, были, кто там служил, а потом и кто не вернулся. Но опять-таки – 14500 погибших за десять лет на весь Союз. А в год на дорогах погибало 45000. Хотя  у впечатлительных подростков страх имелся. Помню, летом 1987 года в Евпатории, в пансионате, ночью, стоя на балконе и глядя на море, я увидел падающую звезду и загадал – «не попасть в  Афганистан». И не попал. Но страхи Афгана были, скорее, сродни страхам дедовщины.

Потом, уже в молодости, Чечня, сперва первая, потом вторая. Но тоже как-то прошло мимо. Хотя у Романа в его рассказах она не раз упоминалась, но как деталь фона. Он едет в поезде и разговаривает со случайным попутчиком, а тот признается, что когда видит деревню (как за окном), то первым делом думает – как ее брать? И в ответ на недоумение собеседника поясняет, что штурмовал их в Чечне. Про пятидневку в Грузии или Сирию вообще умолчим. То, страшное и всеобщее, что пережили наши деды и бабки, казалось для нас невозможным испытать снова. Да, мы увидели на своей жизни многое невероятное – и развал страны, и горящий Белый дом по телеку, и захваты заложников многими сотнями, но вот такого, чтобы воевать по-настоящему, государство на государство, было нельзя представить. Судьба бабушек-дедушек явно нам не грозила.

И вот… Шок  для Сенчина оказался сильнейшим. Тема спецоперации в сборнике всплывает так или иначе в первых девяти рассказах, а это значительно более половины всего текста.  Но прежде чем перейти к ним, рассмотрим предысторию – сенчинское отношение к предшествующим событиям на Украине. До них  Сенчина можно было назвать оппозиционером лимоновского толка. Тогда многие сочувствовали известному писателю, лидеру национал-большевиков. Он считался непродажным, в отличие от других политиков, да и талант его вызывал уважение. Сенчин отзывался об Эдуарде Лимонове неизменно с почтением. В статье 2013 года Сенчин рассказывал о своей беседе с ним:

– Судя по всему, никаких перемен в ближайшие лет двадцать не предвидится, – вздохнул я, а про себя спохватился: «Через двадцать лет Лимонову будет девяносто».

И тут его, по возрасту, уже старика, деда (как его ещё в 90-е называли нацболы) глаза почернели, стали молодыми, как у азартного подростка. И он, будто по секрету, сообщил:

– Нет, Роман, по многим приметам я вижу, чувствую, что скоро должны произойти большие перемены. Настоящие. Поверьте мне. Поверьте.

Лимонов не ошибся ни на год. В 2014 году начались ошеломительные перемены. Но не те, на которые надеялся и имел в виду Сенчин. Началась «русская весна», которая показала «кто есть ху». От лимоновцев окончательно откололись попутчики, для которых ненависть к режиму была важнее любви к России. Самый яркий пример – Роман Попков (внесен в РФ в список террористов и экстремистов), печально известный организатор убийства блогера и писателя Владлена Татарского по заказу украинских спецслужб. Кстати, Владлен был типичным сенчинским героем, жаль, что Роман пока никак не вывел подобную ему фигуру в своих произведениях – из шахтерских низов, бился, чтоб вырваться из нищеты, был бандитом, сидел в тюрьме. Революция на Донбассе освободила его из нее, и вчерашний зэк и уголовник стал бойцом ополчения, а после – известной на всю Россию медийной патриотической личностью, за что и был убит. Повторюсь, его судьба так и просится под сенчинское перо. Написал же Роман рассказ об Аркадии  Бабченко (признан Минюстом РФ иноагентом), об имитации покушения на него украинскими спецслужбами. А покушение на другого хорошо знакомого Сенчина – Захара Прилепина? Тоже сюжет для хорошего рассказа. Кстати, судьбы Бабченко и Прилепина ярко показывают – как далеко разошлись вчерашние, казалось бы, коллеги и единомышленники после начала «русской весны».

То, что для одних стало воплощением, почти невероятным, мечтаний об исторической справедливости, для других стало символом безнадежности и неисправимости русской истории. Роман Сенчин, в отличие от того же Прилепина или Германа Садулаева восторгов не испытал, но и в отчаяние или озлобление не впал – в отличие от Бабченко, избравшего роль шута, и Василины Орловой (Минюстом РФ признана иностранным агентом), про которую он тоже не раз упоминает.

Я часто думал – почему же Сенчин, который так убедительно и так часто писал – и в художественных произведениях, и в публицистике, о трагедии страны после 1991 года в момент, когда хоть что-то отыгралось назад, отстранился от происходящего? Вот его слова из рассказа  «Капитан запаса» в рассматриваемом сборнике: «Вихрь перемен разваливал мою родную страну, как обветшалый дом, кружил, словно песчинки, эти сотни тысяч, а может быть, и миллионы.… Мои друзья детства, жившие в нашей пятиэтажке и в ближайших домах, в основном куда-то делись, а оставшиеся очень напоминали наркоманов из журнала «Крокодил». Что-то мутили, где-то шакалили. Связываться с ними, я чувствовал, было опасно.

Бóльшая часть одноклассниц разъехалась, остальные торчали на разросшемся, захватившем окрестности базаре, пытались торговать разным барахлом и шмотками, которые, как я заметил, почти не покупали. Лица у одноклассниц были печальные, казалось, что им не по девятнадцать-двадцать лет, а по сорок…»

Социальная катастрофа налицо. Собственно, почти все творчество Сенчина про эту социальную катастрофу и ее последствия, кратко- и долгосрочные. И как можно такое простить? И почему бы не посочувствовать попыткам преодолеть хотя бы разделение людей, которых оторвали друг от друга границами, таможнями, паспортами, гражданствами. СВО это ярко показало – раскол народа. Как мне рассказывали ребята из Белгорода, нередки случаи, когда друг против друга воюют одноклассники, сослуживцы, соседи, родственники. Кто до 1991 года обращал внимание на административную принадлежность Харькова, Сум, Курска, Белгорода? Братья и сестры, родители и дети жили, не делясь, в областях тогда единого СССР, а ныне  – противостоящих «суверенных» государств. Да, можно сколько угодно говорить про желательность «мирного решения», но изначально виноваты те, кто развел людей по разным углам, сказал им: «вы –  не они», хотя это было явной и вопиющей неправдой.  Произведения Лимонова о Харькове его молодости ярко это показывают. Там вообще невозможно понять, что речь идет об «украинском» городе. Его Харьков ничем не отличается от Воронежа или Ростова.

Так вот, Сенчин не стал делать выбор, оставшись над схваткой. Наверное, как оппозиционер, а его сборник публицистики «Тёплый год ледникового периода» недвусмысленно свидетельствует, что писатель именно таков, он больше социален, чем национален. Его волнуют проблемы выживания «маленького человека», его мучений в обстановке краха привычных государственных и общественных институтов, нежели проблемы этносов и стран. То есть частное он ставит выше общественного, как сказали бы в советские времена. Я лично не разделяю такого взгляда, тот ад, в который погрузилось большинство жителей бывшего Советского Союза, мне кажется нельзя воспринимать только как личную трагедию каждого из них, за которую только они в ответе, а надо видеть те силы, царившие над ними, которые и привели их к тому, где они оказались. Отвертеться было почти невозможно, а если у кого и получалось, то о цене успеха в 90-е, ее обратной стороне Сенчин тоже много пишет.

Но взгляд Романа Сенчина как честного и неподкупного наблюдателя, не примыкающего ни к одному из лагерей, очень важен и для нас современников, и будет важен и для потомков. Пристрастность все-таки затмевает взгляд. Рассказ «Детонация», давший название сборнику, ярко показывает психоз в соцсетях после 24.02.2022, непримиримость обеих сторон, их взаимную глухоту и ожесточенность. Но я думаю – а на  Украине такое было возможно или там в 2022 торжествовало «заединство»? Хорошо, допустим, это в их представлении агрессия, когда все против нападающего, ну, или все за защиту родной земли, и двух мнений быть не может. А как насчет Армении, что в 1988, что в 2020? Там как, тоже общество было расколото – «не надо воевать за чужую землю, Карабах – это Азербайджан» и  «все умрем, но отвоюем исконный армянский Арцах, исправим неправильные границы»? А в Грузии и Абхазии? Осетии и Ингушетии? Почему только в России общество и интеллигенция, в первую очередь, демонстрируют такие «антигосударственные» мышление и поведение? Что здесь не так? Отчего в перестройку и в Польше, и в Литве, и в Эстонии и где угодно еще, в любой стране Восточной Европы и республике СССР либералы шли охотно на союз с националистами, перехватывали даже их лозунги, рассказывали – как чудесно у них жилось до прихода проклятых русских, и только в РСФСР с первых же дней разрешенных дискуссий либералы объявили своей ведущей целью борьбу с русским национализмом, с ужасным обществом «Память»? Делали вбросы о «русском фашизме», о готовящихся погромах, и радовались, когда удалось посадить в тюрьму фрика Осташвили, который там и повесился.

Увы, но рассказы Романа Сенчина не дают ответа на эти само собой разумеющиеся вопросы. Это тоже удивительно. Как писателя  я привык мерить его меркой Шукшина, Астафьева, Белова, вышедших, как и он, из глубокой русской провинции. Все они были людьми, глубоко переживавшими за Русь, за ее многотрудную судьбу. Но как же Роман далек от них в этом отношении! Я уже не раз писал – его увлечение рок-музыкой, его панкование в начале 90-х – все это никак не вяжется в моем представлении с образом простого сибирского паренька. Но это и урок – нельзя жить стереотипами прошлого. При Шукшине алтайская деревня была такой, сейчас тувинская или красноярская при Сенчине другая. Произошла смена поколений, глобализация откладывает на все свой отпечаток.

При Белове вологодские гордились своими «оканьем», «цоканьем», сегодня стыдятся малейших черт, указывающих на их инаковость.  Все хотят подражать героям американских фильмов – что Сенчин и отмечает постоянно в своих рассказах. И он, несмотря на детальные писания деревенского быта, рыжиков в сметане, свежесоленых хариусов, как в рассказе «Проводы», человек давно уже не просто городской или даже столичный, а еще и представитель современной космополитической культуры, и с Россией его связывает по большому счету только язык. Недаром он почти полгода прожил в Эстонии, не знаю – будет ли он писать по своим впечатлениям рассказы о Таллине? Или уже написал?

При таком мировоззрении – смеси крестьянского анархизма и тусовочного космополитизма, скорее, удивительно, что он вообще еще держится как «двух станов не боец, а только гость случайный». Но интересно – психологию «либерды», релокантов Сенчин пытается понять – рассказ «Удар». А вот психологию сознательных сторонников СВО – нет. Хотя тот же Прилепин примерно одного с ним поколения и схожего жизненного опыта. Но какая-то чужесть обнаруживается при сопоставлении двух этих писателей. «Свой, да не свой» – так могли бы сказать друг о друге они.

Для Сенчина  кажется  грехом сама мысль об убийстве на войне: «Мой знакомый писатель, моложе меня лет на десять, недавно стал добровольцем, прошел подготовку и на днях отправился на фронт. Воинская специальность у него сапер, но кем он будет там, в зоне спецоперации, мне неизвестно. Может быть, придется стрелять. А пуля, как известно, дура.…» («Случай Радоша Марича») и, чуть выше: «Трофим, если верить его книгам и интервью, за  эти восемь лет повоевал, стрелял в сторону людей». Вот это «стрелял в сторону людей»  – звучит символично, недопустимо стрелять даже «в сторону», и, собственно, рассказ построен вокруг этого просто намека на стрельбу в сторону, только на сербском материале.

Бросается в глаза, как сенчинские герои переживают, мечутся, душевно страдают относительно моральных вопросов, отдаленно связанных с войной, например, в рассказе «Вторая жизнь». Хочется воскликнуть: «так не бывает!» Жизнь убеждает нас, что окружающие спокойно относятся к происходящему, что «идейных» не бывает или, если случаются, то обязательно на грани сумасшествия, вызывающие презрение или недоверие. Но у писателя своя правда, которая имеет свое соответствие в жизни – сотни задержанных украинских агентов, подрывников, шпионов, поджигателей, причем иные из них сами первыми выходили на контакт.

Сенчин очень русский писатель, задающийся «проклятыми вопросами». И у меня при чтении его они возникают в неимоверном количестве. Конкретно, от «Детонации» –  почему в Китае, во Вьетнаме или еще где-то, все  не так, почему у нас, в России,  беспросветное отчаяние, а там как-то легко и просто перешли от коммунизма к капитализму, без кровавых войн и разрушительных потрясений? И поневоле в сотый раз возвращаешься мыслями на рубеж 80-х–90-х, когда все и было заложено, и Сенчин и тут нам помогает вспомнить – как оно было? Это рассказы и «Капитан запаса», и «На большой площадке», в которых он рисует свою жизнь в те годы, и мы видим за этой маленькой песчинкой, которую перекидывают по стране всколыхнувшиеся воды, некую правду эпохи, но которую надо расшифровать из простых, но точных слов Романа Сенчина.