1. Пролог

 В понедельник 26.02.2024 г. я проснулся в своём Токсовском доме в 02:30. Через час у меня официальный подъём, нужно собираться на работу, кормить четырёх кошек, собирать себе еду на сутки, свежий медицинский костюм, мыться, бриться, прогревать  автомобиль, расчищать от снега ворота и калитку в собачий вольер, запирать собак… Короче говоря, дел много. Встанешь в  03:30 – как раз успеешь всё переделать и поспеть на работу на Васильевский остров к 08:30, а не встанешь, так и поедешь в Храм науки*

с небритой физиономией или ещё с какими-нибудь худшими недочетами. Заснуть уже шансов мало – старость, бессонница, но дай, думаю, попробую. Хоть часик ещё.  В качестве колыбельной захожу в Сеть и попадаю прямо на лекцию Кирилла Назаренко «Невероятные приключения русских в Италии».

Лекция интереснейшая, рассказывается в ней о  молодых русских аристократах, которые ездили во времена парусного флота за получением образования за границу, в том числе и в Венецию.

В качестве иллюстрации к своему рассказу Кирилл Назаренко приводит картину итальянского художника Назари (Надзари) «Сцена в корабельной каюте», на которой изображены четверо молодых людей, которые находятся в судовой каюте, выпивают и, одновременно, мило беседуя, изучают искусство кораблевождения.

Одним из действующих лиц этой картины является кот, сидящий под столом и выглядывающий из-под скатерти. К. Назаренко высказывает своё мнение по этому поводу, и оно состоит в том, что кошки, мол, плохо уживаются на судах, потому что их укачивает, но вот изображенный на картине кот свидетельствует против этого тезиса, и он, лектор, и не знает, что можно сказать по этому поводу.

Тут уж остатки сна с  меня снимает как рукой, накатывает волна воспоминаний о давно прошедших временах моей медицинской юности, когда я скитался по морям в качестве судового врача.  Доводилось мне  при этом  сталкиваться и с судовыми кошками, и вот я уже набираю мелкий текст в комментариях к ролику, желая поделиться своими познаниями в этом вопросе с аудиторией. Набирал, набирал, да дрогнула рука и весь текст стёрся, а сил писать больше нет, да и подъём скоро. Ну, думаю, чёрт с ним, с текстом. Зато появился интересный сюжет для очередного рассказика, а комментарии к ролику что? Их, может быть, никто и не прочитает. Напишу потом, с чувством, с толком, с расстановкой. Сел за большой компьютер, написал вот это вступление, и тут запипикал будильник: 03:30, подъём. Ну да ладно. Идея повествования зафиксирована, её уже не забыть, закончу позднее. А сейчас собираемся на работу…

Выдалась свободная минутка, и я продолжаю.  Дело – прежде всего, как говаривал старый пират Джон Сильвер.

Всего за  время моей морской карьеры с 1978 по 1984 год я трижды имел дело с кошками и две из них считались моими в полном смысле этого слова. Эти общения происходили в разные годы, на разных пароходах и оставили в моей душе тёплые, но не всегда радостные и светлые воспоминания.

В 1978 году только-только окончив Владивостокский государственный медицинский институт,  я возжелал откреститься от  предстоящей мне интернатуры, а заодно и от осточертевших мне до невозможности за долгие годы учёбы ассистентов, доцентов и  профессоров. Тем более что интернатуру эту я должен был проходить в  Находке и жить там в общежитии, а для этого мне было необходимо выписаться из родительской квартиры во Владивостоке.  

Ну, думаю, шиш вам! Выписаться-то я выпишусь, а как я пропишусь обратно? Институт прописки в те годы играл очень важную роль, а Владивосток был закрытым портом, и не то, чтобы прописаться, а просто приехать в него было не так-то просто.

Набрался я дерзости,  прорвался на приём к  главному врачу Бассейновой медсанчасти рыбаков Владивостока Маргарите Николаевне Абишевой и стал её умолять отправить меня в море судовым врачом без интернатуры, одновременно угрожая тем, что от дальнейшей учёбы могу «спрыгнуть с ума». Маргарита Николаевна была озадачена моей просьбой. С одной стороны, нужда в судовых врачах всегда была очень острой, с другой, она опасалась так дерзко нарушить правила приёма на работу молодого специалиста. Но она была дамой опытной в таких делах и деликатно подсказала мне такую мысль: «Вот если бы вы смогли принести мне разрешение из Крайздрава…» 

Это только мне и нужно было услышать. В те поры мой папа исправлял должность главного инженера управления пищевой промышленности Приморского края и, следовательно, был вхож во многие двери Крайисполкома. Да вот беда, я находился с ним в затяжном конфликте отцов и детей  и не очень-то  представлял, как мне подступиться к моему суровому папе. Наконец я засунул свой апломб туда, куда следует, пришел к папе на поклон, принёс свои извинения и изложил ему суть дела. На другой день у меня в руках уже  была бумага за подписью  заведующего Краевым отделом здравоохранения, в которой говорилось, что Первак Владимир Анатольевич по личным обстоятельствам освобождается от прохождения интернатуры на один год и может быть принят на работу в должности врача-терапевта. Эту бумагу я отнес Маргарите Николаевне, и через сутки уже предъявлял документы о моем назначении на должность заведующего судовым лазаретом, врача-терапевта капитану-директору огромной плавбазы «Североуральск» относящейся к Владивостокской базе тралового и рефрижираторного флота (ВБТРФ), построенной на верфи  Mitsubishi Heavy Industries Yokohama Shipyard в 1966 году. 

Вообще любая плавбаза – это такой огромный пароход, на котором устроен рыбоперерабатывающий завод. Этот пароход выходит в открытое море, добирается до районов рыбного промысла, иногда даже до побережья Перу и Чили, так называемая ЮВТО (юго-восточная экспедиция Тихого океана), и там дрейфует. К борту постоянно подходят суда тралово-рефрижераторного флота МРСы, РТМСы, БМРТ, БАТМы и т. д. Помните Ю. Кима: «А волна до небес раскачала МРС, но пока ещё никто не утонул»?  С них непрерывно перегружают на борт мороженную рыбу-сырец, а на плавбазе уже из этой рыбы делают различную продукцию – консервы, пресервы, рыбную муку, в зависимости от плана. Потом готовая продукция перегружается на транспорты и увозится на берег. На борт плавбазы снова принимается мороженый сырец, и цикл производства повторяется. И так до бесконечности. Плавбаза может находиться в море без перерыва  хоть год.  Лично у меня самый длительный рейс был на т/б «Светлый Луч». Длился он полтора года, и за эти полтора года я лишь дважды ступал ногой на землю.

Много у меня сохранилось воспоминаний о моём первом морском рейсе на плавбазе «Североуральск», но в нашем рассказе речь идет о морских котах, поэтому давайте и вернёмся к теме.

Санитарными правилами и Уставом службы на судах флота рыбной промышленности СССР пребывание на борту каких-либо животных строжайше запрещено, но… Но экипаж плавбазы – это огромный коллектив, состоящий из 350–550 человек. Значительную часть этого коллектива составляют рабочие-рыбообработчики, или, выражаясь на профессиональном сленге, промтолпа. А толпа, она и есть толпа. Трудноуправляема и труднодисциплинируема. Поэтому частенько, в нарушение вышеуказанных правил, представители этой самой промтолпы тайком проносили перед отходом на борт различных зверюшек – кошечек, собачек и даже обезьян. Да что на рабочих грешить! Мне известны достоверные случаи, когда даже штурманы и капитаны- директора брали с собой в длительные рейсы и восточноевропейских овчарок, и догов. Всем ведь хочется иметь с собой рядом в море частицу того, что напоминало бы о земле, о доме. Мотивы, толкающие людей на подобные нарушения правил и дисциплины, совершенно понятны и по-человечески объяснимы.  И ваш покорный слуга тоже не без греха-таскал с собой в моря котов и Гошу I и Гошу II. А без этого бы и никакой истории не получилось.

*Храм науки кулуарное название Научно-исследователького института Акушерства, гинекологии и репродуктологии (ФГБНУ НИИ АГиР) им. Д. О.Отта. Может использоваться как с почтительным, так и с саркастическим оттенком в зависимости от обстоятельств.

2. Маша I

В этот рейс кто-то из рабочих-рыбообработчиков взял с собой красавицу-кошку по кличке Маша. Это была роскошная, полупушистая, белоснежная кошка с голубыми глазами.  Морфологически она напоминала тот породный тип, который называется Турецкая ангора. Конечно, эта кошка не была чистокровной, но в те годы во Владивостоке такой тип кошек был чрезвычайно распространён. Подобные коты частенько бегали по улицам и копались в мусорных ящиках. Чёрт его знает, откуда такие кошки во Владивостоке повелись, но они встречались повсеместно и сохранялись вплоть до конца 90-х годов. Мне в жизни ещё дважды приходилось сталкиваться с подобными кошками во Владивостоке уже к концу XX века. Это были мой кот Гоша III и кот одной моей подружайки Филя. Но поскольку в моря они не ходили, рассказывать о них здесь подробно я не буду.

Ну так вот, начались суровые трудовые будни. Работяги ишачат по 12 часов в день, без выходных, еле-еле успевают поесть, вымыться и отоспаться. Трудновато им стало с кошкой Машей. Приходят они ко мне и просят: «Доктор, не возьмёте ли вы эту кошку к себе? У вас и времени побольше, и жилищные условия получше. Животному с вами будет веселее». Прознали как-то, черти, что я животных люблю. Ну, меня дважды просить не надо. Прописалась Маша в моей отдельной каюте, сделал я ей туалет, наполненный песком из пожарного ящика, лежанку, и стали мы с ней  жить-поживать.

Помимо того, что Маша была красавицей, она оказалось ещё и потрясающей аккуратисткой и педанткой. За все время проживания со мной она ни разу не справила нужду в неположенном месте, ни разу нигде не оставила следов от лапок и ни разу нигде не уронила ни одного кусочка своей кошачьей пищи.  Передо мной она не заискивала и не ласкалась. Позволяла себя погладить, но никогда не мурлыкала. Спала только на своей подстилке, ко мне на вешала* не прыгала никогда, хотя ей это не возбранялось. Судя по всему, она меня не очень-то и любила. Прошло некоторое время, и у Маши обнаружились явные признаки беременности, и через несколько недель у меня в каюте зазвучали голоса пятерых очаровательных котят. Ни одного белого среди них не было. Маша оказалась отменной матерью, котята быстро росли, открыли глазки, стали неуклюже передвигаться, а я всё чаще стал задумываться над тем, что же мне делать со всем этим выводком?

Вот в один из дней по судну разнеслась весть о том, что на нас движется шторм. Ну, движется и движется. Плавбаза огромная, тысяч восемнадцать тонн водоизмещением будет. Не всякий шторм её как следует раскачает. Но этот шторм оказался особенным и запомнился мне крепко. Постепенно ураган стал крепчать, волны поднялись до невероятной высоты, а шторм достиг 11 баллов. В это время пароход потерял управление. Я не знаю, как это произошло технически, только судно стало невозможно повернуть носом к фронту волны и началась ситуация, которая у моряков называется голова-жопа-ноги. Мы находились на траверзе залива Исиномаки. Как мы там оказались, я тоже не знаю. Может быть, укрывались от шторма. Однако нас медленно, но верно несло к скалистому японскому берегу. «Североуральск» окружили советские суда- спасатели. Они, стреляя из специальных линеметных пушек,  пытались забросить к нам на борт буксировочные канаты и отбуксировать нас в открытое море, подальше от опасного берега. Канаты эти рвались, как перетянутые струны на гитаре. Японцы видели нашу беду и предлагали нам по радио свою помощь. Со слов старшего помощника, между капитаном и помполитом по этому поводу произошел скандал, чуть было не дошедший до драки. Капитан считал, что помощь империалистов следует принять во имя спасения судна и экипажа, а помполит, трясясь за свою должность и карьеру,  визжал, что никогда не допустит, чтобы коммунисты сдались проклятым буржуям. Судно, на фоне всего происходящего, скрежетало, вибрировало, тряслось и грохотало так, что, казалось, мы движемся не по воде, а по какой-то паршивой дороге, вымощенной огромными валунами. Я лежал на вешалах, упершись руками и ногами в деревянные бортики что есть сил, так как кататься с головы на ноги, с ног на голову и с боку на бок у меня уже не было сил. Многие тогда напугались крепко, и я тоже был в их числе. Кто-то из вербованных хохлов- работяг повалился на стальную палубу, пытаясь обхватить её руками и орал во весь голос: «Ой, рятуйте! Усi перевернемся!» Вдруг я почувствовал, что с правого бока у меня кто-то шевелится. Я оглянулся и увидел, что рядом со мной стоит моя гордая и независимая Маша, а в зубах у неё котёнок. Она аккуратно положила его мне под мышку и спрыгнула, направившись за  следующим котёнком. В течение трёх минут она перенесла ко мне на вешала всех пятерых котят, положила их около меня и сама, улегшись рядом, принялась вылизывать их своим розовым язычком.

То, что в минуту смертельной опасности, грозящей  от разбушевавшейся стихии и ощущаемой кошкой на уровне каких-то очень древних инстинктов, она искала защиты у человека и просила его помочь её детям,  произвело на меня тогда неизгладимое впечатление.

Наконец наши спасатели изловчились забросить к нам на борт сразу несколько буксировочных канатов, которые все вместе выдержали мощь разбушевавшейся морской стихии. Нашу плавбазу отбуксировали от японских берегов подальше, в открытое море, а там и шторм стал стихать. Рулевое управление починили и производственный рейс продолжился в прежнем режиме.

Скоро мне пришлось списаться с судна по состоянию здоровья и ещё по ряду обстоятельств, о которых сейчас даже вспоминать смешно. Какова была дальнейшая судьба Маши и её котят, я не знаю. Взять её с собой я категорически не мог. Я был молодой, нищий советский врач, без жилья, без денег и почти что без штанов. Но память о голубоглазой красотке Маше, о её доверии ко мне в минуту смертельной опасности, о её котятах и о шторме, который мы с ними пережили, я сохранил на всю жизнь.

 * Вешала – койка, спальное место на судах ВБТРФ и Дальморепродукта. Название, я думаю, идет со времён парусного флота, когда моряки  пользовались подвесными койками. На самом деле это вполне респектабельное двухярусное ложе, сделанное в виде деревянного ящика, изготовленного очень искусно и из дорогого (красного) дерева, покрытого лаком. Внутри этого ящика помещается хороший матрас. Во время сильного шторма во внутреннюю поверхность стенок этого ящика приходится изо всех сил упираться и головой, и ногами, и руками, а пароход изо всех сил пытается тебя поставить то на голову, то на ноги, то повернуть на какой-нибудь бок. Отсюда и термин голова-жопа-ноги. В Интернете для обозначения спального места на судне чаще можно найти термин шконка или шхонка. Но во времена Одиссеи доктора Первака спальное место на судах ВБТРФ и Дальморепродукта называлось вешала.

3. Гоша I

 Здесь я хочу вспомнить об одном  котике, который прожил со мной не очень долго, а погиб очень глупо, из-за скотства некоторых близких мне людей но, главное, конечно, по моему недогляду. Грустная это была история.

Итак, отсидевшись некоторое время на берегу и поправив свое физическое и душевное здоровье, я снова засобирался в моря. На этот раз я получил назначение на тунцеловную базу с романтическим названием «Светлый луч». Это также было судно японской постройки, фирмы Hitachi Shipbuilding – Mukaishima Shipyard,  спущенное на воду в 1965 году на верфи города Ономити. По сравнению с гигантом «Североуральском» этот пароход выглядел крошкой. Его водоизмещение составляло всего 7160 тонн (по некоторым данным 5220 тонн). Вид он имел  щеголеватый. Белый цвет придавал ему нарядный и даже парадный вид. Особую индивидуальность ему придавали тунаботы, развешенные на тунабалках по три штуки с каждого борта. Что за тунцеловная база, что за тунаботы и тунабалки? Дело в том, что «Светлый луч» изначально был спроектирован для добычи тунца. Тунец рыба для России экзотическая, живет и добывается в тёплых морях.  Для этого плавбаза отправлялась в район промысла,  там на воду спускались тунаботы, экипажи которых выставляли ярусы с крючками, на которых была насажена наживка. На эти крючки и ловился тунец. К тому же «Светлый луч» и ремонтировался в Сингапуре, так что значительная часть его экипажа была представлена визированными моряками загранзаплыва, а это публика особая, важная. Подход к ней нужен был деликатный. Но в основном люди были интересные, общительные, эрудированные, с огромным профессиональным и житейским опытом. С ними было хорошо и весело.

Самому мне сходить на тунца не довелось. Этот промысловый рейс происходил в основном в районе Курильских островов. Сначала, месяца полтора, работали на красной рыбе. Заготавливали красную икру и делали консервы из горбуши. А потом весь долгий рейс уже работали то ли с минтаем, то ли с сельдью-иваси. Я уже и не вспомню. Заговорился я, однако, но мы уже всё больше и больше подбираемся к морским котам.

Был у нас в экипаже один мужик лет, эдак, 38–40. По должности он был секретчик. Что это за должность, я толком не знаю. Может быть, сообщения какие-то кодировал и раскодировал, но такие люди были на всех пароходах. В народе говорили, что это представители КГБ. Ко мне этот мужик относился хорошо и душевно, тем более что он очень любил лечиться, и у него, несмотря на относительно молодой возраст, всегда бывали проявления каких-то болезней. Вот работали мы в Охотоморской экспедиции в районе острова Итуруп, и у этого мужика вдруг заболело сердце. Навряд ли это была стенокардия, скорее всего имел место легкий кардионевроз какого-то генеза. Но он прицепился ко мне с идеей о том, что ему нужно сделать электрокардиографию. Легко сказать – сделать! А как её сделаешь, если у меня даже электрокардиографа не было? Он всё хныкал, настаивал, и мне пришлось обратиться с рапортом к капитану-директору. Каким-то образом выяснили, что на острове Итуруп есть районная больница и что там есть электрокардиограф. Согласовали свой визит по рации с главным врачом и собрались в путь-дорожку. Спустили на воду один из тунаботов, погрузились в него вместе с нашим пациентом  и направились прямиком к берегу. Берег этот со стороны моря выглядел суровым и пустынным, а после высадки на остров вид стал ещё более удручающим. Какие-то задрипанные домишки, полуразбитые машины, мрачноватые, иногда подвыпившие люди. Единственное, что ласкало мой взор, так это конфискованные пограничниками у японских браконьеров рыболовные шхуны, которые многими десятками, если не сотнями стояли у ветхих причалов, а иногда и чуть ли не лежали на боку. Они поражали своей ладностью, восхитительными обводами корпусов, и в них чувствовалась соответствующая их красоте мощность. Я очень удивлялся тогда, почему это Советская власть не раздаст эти чудеса японской техники рыболовецким колхозам и не использует по прямому назначению на пользу народу. Но она почему-то их не раздавала. Было видно, что многие суда находятся в бесхозном состоянии уже очень и очень давно.

Добрались мы до маленькой поселковой больнички, сделали электрокардиограмму. Естественно, что ни малейших признаков острой коронарной патологии на ней выявлено не было. Мой пациент успокоился, успокоился и я. Мы отправились к берегу, где у деревянного пирса болтался наш тунабот. Вдруг откуда ни возьмись с громким, требовательно-призывным  мяуканьем к нам на встречу выскочил серый полосатый котёнок месяцев четырёх. Он твёрдо был намерен следовать за нами и добиться от нас еды и внимания. Ну, еды-то у нас не было, а котёнок меня растрогал. Как-то рефлекторно возникло намерение взять его с собой на пароход. Я подозвал его, засунул за пазуху, а он и не противился. Я сразу решил, что звать его будут Гошей, и это был Гоша I. А всего котов с именем Гоша было в моей жизни четыре.

Итак, притащил я этого котика за пазухой на пароход, и прямо в свою каюту. А надо сказать, что к этому времени я уже состоял в конкубинате с одной дамой – зубным врачом, которая работала на этом же пароходе  под моим руководством. Считалась она одной из первых красавиц Дальморепродукта, и, думаю, что это мнение имело под собой веские основания. Намерения у меня по отношению к ней были совершенно серьёзные, так что я считал этого котика Гошу нашим семейным котом. Удивительно, но капитан-директор не сделал мне по этому поводу никаких замечаний и не приказал выкинуть этого котика за борт. Хотя вполне мог бы, учитывая наши с ним, мягко скажем, натянутые отношения. Вы понимаете из-за чего, да? Вот так этот котик и жил с нами на пароходе, веселя нас своими проделками. Был он не очень ласковый, диковатый. Видимо, суровая природа Курильских островов наложила на его характер свой нестираемый отпечаток. Время тянулось медленно, это был тот самый рейс, о котором я говорил в начале, что он тянулся около 15 месяцев. За это время котик вырос в крупного,  сильного и красивого кота. Он был невиданной мною серебристо-серой с темными тигровинами окраски, а морда у него была несколько удлиненная, на манер Prionailurus viverrinus  или кота- рыболова. Но, как время ни тянись, а настал день, когда по спикеру*  врезали «Прощание славянки» и капитан торжественным голосом объявил, что плавбаза «Светлый луч», выполнив производственное задание снимается с якоря и направляется в родимый порт Владивосток! Когда-нибудь я расскажу вам, уважаемые читатели, о том, как происходит возвращение плавбазы из района промысла в порт приписки, и что при этом делается на её борту, но здесь мы стараемся говорить только о котах (хотя, кажется, только о них не очень-то и получается).

Итак,  к глубокой осени 1980 года «Светлый луч» прибыл во Владивосток. Естественно, что мы с женой представились моим родителям, сообщили им о решении вести совместную жизнь, и настал черёд представляться её родственникам. А жили эти родственники на самом севере Приморского края в поселке Терней. Добраться в Терней было не так-то просто. Прямого авиационного сообщения с Владивостоком у Тернея не было. Нужно было лететь самолетом-кукурузником да аэропорта Тернейского района Пластун, а уж оттуда, проехав по снежному тракту автомобилем 60 километров, можно было добраться и до Тернея. Места эти очень самобытные и красивые, но дикие и опасные. И поныне тигры в Приморском крае утаскивают домашних собак со дворов и время от времени убивают людей. А уж медведи не дают проходу ни грибникам, ни сборщикам женьшеня. В Тернее все это имелось в полной мере и в те времена. Естественно, что Гошу I необходимо было везти с собой. Оставить его во Владивостоке было абсолютно не на кого.

Не буду описывать все  превратности этого пути. Полет на кукурузнике дал мне ясное понимание того, что все шторма, в которых я успел побывать за время своих морских странствий, и считал себя уже матёрым мореманом, совершенно устойчивым к морской болезни, это всё семечки. Меня буквально выворачивало наизнанку, и в Пластун я прилетел уже полуживым, но на морозном свежем воздухе быстро пришел в себя.

Также не является темой этого повествования то, как я был принят новыми родственниками и что я делал в этом своём отпуске в Тернее. Нормально всё было. Скажу только, что я представил им Гошу I, подробнейшим образом  сто раз объяснил, что это котик, который почти всю свою небольшую жизнь провел в корабельной каюте, что он совершенно не адаптирован ни к жизни на земле, ни к улице вообще, что если его выпустить на улицу, то он скорее всего погибнет, и я очень и очень прошу свою новую родню этого ни в коем случае не делать.

Но у людей, живущих на земле, другой менталитет. Они  самолично режут свиней, выращенных ими же из маленьких, милых,  доверчивых поросят, убивают столь же милых козлят, чтобы коза давала молоко, рубят курам головы и зовут маленьких детей, чтобы те повеселились, глядя, как курица с отрубленной головой в агонии на автопилоте носится по двору, а из домашних котов и собак, при нужде, шьют шапки. Чувство душевного родства с домашними животными, столь выраженное у современных городских жителей, им чуждо, или наличествует лишь в зачаточной степени. Это не хорошо и не плохо. Это так, и всё тут.

Короче говоря, когда я как-то раз вернулся из очередной отлучки домой, обнаружилось, что моего котика дома нет. Моя тёща «успокоила» меня, сообщив, что Гоша так сильно кричал, что она решила отпустить его немножко погулять. И чтобы я не беспокоился, кошка, мол, всегда дорогу домой найдет.

Ну что ты тут скажешь! Ведь и Ян Гус не стал проклинать бабушку-старушку, которая искренне решила подбросить пару веточек в костёр, на котором сжигали его самого, а только прокомментировал её действия словами: O sancta simplicitas!(О, святая простота!). Естественно, что ни в тот день, ни в следующий и в никакой другой мой котик не появился. Поиски его тоже ни к чему не привели. Позднее, ближе к марту, я получил сообщение, что когда разбирали поленницу, то среди дров обнаружили его окоченевший трупик. Видимо, «отправленный на прогулку» добрыми, но очень наивными людьми, он обезумел от страха, забился в поленницу и там умер от холода и голода. Вот такая была грустная история.

*Спикер – судовой радиотранслятор, работающий непрерывно и днём и ночью и доставляющий немало хлопот отдыхающим членам экипажа, но который можно отключить ловким приёмом, поставив тумблер в промежуточное положение. Это категорически запрещено делать, но все делают. Я, таким образом, однажды проспал пожарную тревогу.

4. Гоша II

Поздним летом 1981 года во Владивосток пришла только что построенная на Гданьской судоверфи красавица-плавбаза «Рыбак Приморья» Размеры «Рыбака Приморья» были длина – 164,92 м, ширина – 24,60 м, высота борта – 14,51 м, осадка – 7,71 м, водоизмещение брутто – 16 011 тонн / нетто – 6 880 тонн, а экипаж вместе с промтолпой  (рыбообработчиками) составлял около 450 человек.

Я получил назначение на неё в должности врача-терапевта, а моя жена в должности зубного врача. Много было связано с этим рейсом надежд, говорили, что пароход пойдет и туда, и сюда, словом, рейс ожидался визированный. Накануне отхода я  мотался как бешеный на портовом буксире с рейда на берег и обратно по десять раз в день. И в судовой отдел поликлиники Бассейновой медсанчасти рыбаков (БМСЧР), и в туберкулёзный диспансер, и в наркологическую службу, и в психоневрологический диспансер. Необходимо было вручную, без всяких компьютеров, проверить и сличить по журналам этих учреждений 450 санитарных паспортов, их соответствие судовой роли и выяснить, у всех ли членов экипажа пройдены санминимумы, и  не затесались ли в наш славный загранэкипаж психи, туберкулёзники или наркоманы. Кроме того, нужно было отвезти в санслужбу порта воду и хлорку на анализы, получить санитарное  свидетельство на право плавания и встретить с почетом санитарного врача, который должен был проверить всякие эпидукладки, а главное, выяснить, умею ли я надевать противочумный костюм, состоящий из 15 различных элементов,  в строго определенном порядке. А я про этот костюм знал только то, что в его состав входят очки-консервы, примерно такие, как у мотоциклистов или лётчиков на старинных фотографиях. Отход сопровождался, как и всегда в таких случаях, обширными возлияниями. Одного из командиров судомеханической службы в актовый зал для пограничного контроля  и идентификации личности подчиненные приволокли за ноги и за руки. Суровый пограничник раскрыл паспорт моряка, сличил фото с оригиналом и, улыбнувшись, скомандовал: «Уноси!» Нарушения государственной границы в этом не усматривалось, а административные дела пусть разбирает командование судна. Наконец, глубоко заполночь 120-килограмовая тётка-санитарный врач, имеющая профиль, который будил воспоминания о династии Габсбургов,  нагруженная огромными коробками со сливочным маслом, копчёной колбасой, мороженными курами, банками с растворимым кофе и всякими другими припасами, которые ей для ублажения были выданы из судовой артелки, сползла в моём сопровождении по трапу на пирс, залезла в свой «Запорожец», который под тяжестью дополнительного груза просел по самые обода, и укатила домой. Капитан-директор поблагодарил меня за работу и разрешил идти отдыхать. Я завалился в каюте на вешала и мгновенно уснул. А когда проснулся, солнце уже било в иллюминатор, мерно гудели двигатели и ощущалась приятная килевая качка. Эх, как знакомы мне эти славные ощущения! Плавбаза «Рыбак Приморья» была на ходу и  направлялась в свой первый промысловый рейс…

Коллектив нашего судового лазарета состоял из шести человек. Это были фельдшера Оля Д. и Галина Николаевна К, старая алкоголичка, которая опохмелялась меновазином*, операционная сестра Таня Ч, моя жена – зубной врач Людмила Х, ваш покорный слуга – врач терапевт и, наконец,  заведующий лазаретом врач хирург Шевченко Евгений Михайлович. Евгений Михайлович был очень колоритной личностью. Это был видный, высокий мужчина с высоко ампутированной ногой, но обходившийся без всяких костылей и тросточек. Ловко крутясь на своём протезе, как на ножке циркуля, он даже ухитрялся вальсировать с дамами на судовых дансингах. Есть  в Интернете такой сайт Генеалогическая база знаний: персоны, фамилии, хроника. В нём сказано: Шевченко Евгений Михайлович: 16 Августа 1931, Краснодар – 11 Июня 2004, Владивосток. Морской врач-хирург, писатель, поэт, художник. По поводу того, что написал Евгений Михайлович, мне ничего не известно, а вот рисовал он, действительно, очень хорошо. На переборке  нашего лазарета красовался портрет средневекового врача Авиценны, работы Евгения Михайловича. Также он хорошо играл на аккордеоне, пел  и вообще  был приятным, интересным собеседником. Ну, и наконец, он, как и я, родился в Краснодаре! Этого было вполне достаточно для того, чтобы между нами установились доброжелательные отношения.  Я потому так подробно остановился на личности Шевченко Е. М, что его мнения и его действия сыграли определённую роль в судьбе главного героя нашего рассказа – кота ГошиII.**

Вот с таким человеком свела меня морская судьба. А кот-то этот, ГошаII, был уже здесь, на пароходе, и имел вид 3-х месячного сиамского котенка. Естественно, что на борт его тайно протащили какие-то хлопцы и дивчины из промтолпы. Этот котеночек очень веселил судовой народ и  во время подготовки к отходу судна, и на переходе в район промысла, и всё было очень славно. Но вот начались тяжелые рыбацкие будни с 12-часовыми вахтами без выходных, и народ начал уставать. На котёнка оставалось всё меньше и меньше времени. Да тут ещё объявилась такая незадача – у него вдруг отнялись задние ноги и он перестал ходить. Ну, понятное дело,  матросня приволокла его ко мне в лазарет. Вот, мол, доктор тебе подарок. Хочешь,  лечи его, хочешь, усыпи, а нам невмоготу с ним возиться. Вот тебе и здрасьте!

Так у меня в руках и оказался крошечный, еле-еле теплющийся огонёк кошачьей жизни. Надо сказать, что я понятия не имел о том, что произошло с этим котёнком. Ни разу в жизни такого не видел. Как любитель собак я, конечно, знал, что чума плотоядных даёт неврологические осложнения, но это было не то. Чума плотоядных – это 

острое инфекционное заболевание, начинается оно с резкого подъёма температуры, у животного появляются гнойные выделения из носа и из глаз, от него исходит зловонный запах. Потом заболевание переходит в фазу тяжёлой пневмонии, от которой, как правило, и наступает смерть. И только потом, если удается всё это пережить,  наступает фаза неврологических осложнений. Как правило, она выражается в развитии тяжелой хореи и мышечной атонии. У выживших животных эти проявления остаются навсегда. Со слов рабочих, принесших мне котёнка,  ничего подобного в данном случае не было. Просто внезапно стала развиваться общая слабость и он перестал ходить. Глазки,  носик у него были чистенькими, шкурка блестела,  от него ничем не воняло. Побежал я к своему шефу Евгению Михайловичу показывать пациента. Он взглянул на котёнка, горестно вздохнул и сказал: «Вова, я за свою морскую жизнь видел этих парализованных котов на пароходах сто раз. Это результат влияния на них высокочастотного электромагнитного поля мощных судовых радиостанций. Шансов на излечение практически никаких, и будет гуманно, если ты этого котенка усыпишь». Я кинулся с расспросами к матёрым мореманам – к штурманам, механикам, боцману, старослужащим матросам, и все они подтвердили мне, что такое мнение среди морской публики действительно существует, сами они таких котов тоже сто раз видели и все они погибали. Единственное, что, согласно легенде, могло помочь, это ошейник из медной проволоки в виде цепочки, который следовало надеть на шею коту, а цепочку продлить таким образом, чтобы она волоклась за котом по металлической палубе , выполняя функции некоего заземления. Вот тогда шансы есть, но это мера профилактическая, а если уж паралич случился, то спасения кошачьей душе нет. Помимо всего прочего, выяснилось, что котик ещё и не ест и не пьёт. То есть у него были поражены и нервы, иннервирующие глотку. Ну что тут скажешь! Евгений Михайлович сообщил мне, что для проведения эвтаназии он готов выделить пару ампул промедола. Этого количества должно было за глаза хватить для того, чтобы котик безболезненно ушел по Млечному пути, но что-то меня останавливало. То ли любовь к животным и жалость к котёнку, то ли апломб молодого врача, который, несмотря на мнение авторитетов,  решился сделать невозможное… Не знаю.

Я отнес бедолагу в свою каюту, соорудил подстилку и стал думать, а что же мне с ним делать? Жена не возражала. Как и все женщины, в начале совместной жизни она была доброй, нежной и мягкой. Её доброту, а может быть и безразличие к ситуации, усиливало ещё и то обстоятельство, что она уже была немножко беременна.

Для начала было ясно, что котёнка необходимо как-то кормить и поить. Я тогда ещё не был анестезиологом-реаниматологом и имел весьма смутное представление об инфузионной терапии, да ещё и в педиатрической ветеринарии. У моей жены в наборе стоматологических инструментов имелась маленькая спринцовка-пустер с длинным и тонким металлическим носиком для промывания полости рта. Я конфисковал её и стал пытаться влить в глотку котёнку 2-3 миллилитра жидкости. Главная трудность в этом деле заключалась в том, чтобы завести металлический носик поглубже,  почти что в начало пищевода. Иначе жидкость могла бы попасть в дыхательные пути и погубить маленького пациента. Мне это удалось. Котенок судорожно глотнул,  и вода попала туда, куда нужно. Ну, начало было положено. Раз можно вливать воду, значит,  можно будет влить и раствор сухого молока и яичного порошка. Эти-то продукты на пароходе всегда были в изобилии, да и количество их мне требовалось совершенно ничтожное. Дело пошло. Массируя животик,  удалось получить мочу и стул. Функция мочевыделительной системы была не нарушена. Дальше – больше. На камбузе мне стали выделяли граммов по 10 – 15 нежирной говядины. Я крошил её на кусочки размерами по 2 – 3  мм и это рубленное мясо также наловчился проталкивать котёнку в ротоглотку. Он не срыгивал еду, она усваивалась. Стало ясно, что голодная смерть ему не грозит. Однако в целом положение было удручающим. Котенок лежал на одном боку неподвижно, не ворочал головой, не реагировал на болезненные уколы. Задняя половина туловища висела плетью, передняя была в большем тонусе, но тоже неподвижна. Я уже было снова завёл разговор с Евгением Михайловичем о том, не передумал ли он мне выделить промедол для гуманной цели. Как вдруг… Однажды я вернулся к себе в каюту после утреннего амбулаторного приёма и увидел, что котёнок лежит не у себя на подстилке, в  паре мерах от неё, там, где металлический пол каюты прогревался от находящихся на нижнем этаже производственных помещений. Я спросил у жены, не она ли перенесла котёнка на новое место, но получил отрицательный ответ. Назавтра ситуация повторилась точь-в-точь. Я понял, что котенок сам переползает в более тёплое место. Воспрянув духом,  я решил приступить к более форсированному лечению.

Да, приступить-то приступить, а как приступить, чёрт его знает! С чего начать медикаментозную терапию? Пошел я опять за советом к Евгению Михайловичу. Тот к идее отнёсся неодобрительно, так как по-прежнему считал, что самым разумном выходом было бы усыпить котёнка, но в совете не отказал. Помозговали мы с ним, оценили возможности нашего фармакологического арсенала и пришли к выводу, что из препаратов, хоть каким-то образом влияющих положительно на нервно-мышечную передачу, у нас имеются прозерин, витамины группы B и АТФ. Ну, с учетом того, что, находясь долгое время без двигательной активности мышцы котёнка наверняка атрофировались, решили добавить к лечению  анаболический стероид ретаболил, который в те годы очень любили колоть себе в задницу наши доморощенные советские культуристы.

Вообще должен сказать, что аптеки на судах Дальрыбы*** были серьёзные. Их выписывали сами судовые врачи перед отходом в рейс исходя из своего личного опыта и пристрастий. Дело это было очень важным и решалось коллегиально всеми сотрудниками судового лазарета с привлечением зубных врачей, фельдшеров и операционных сестер. Список-заявку составляли по 2-х томному справочнику М. Д. Машковского в алфавитном порядке, и занимало это дело не меньше недели. Заявка заверялась капитаном-директором плавбазы и  передавалась в специальную аптеку, номером то ли 33, то ли 133, сейчас уже точно не вспомню. Комплектовалась она 2 – 3 недели. Об объёме этой заявки можно судить по тому, что она доставлялась в порт на трёх-четырёх грузовиках, кузова которых были загружены с верхом. Шутка ли –  обеспечить медикаментами экипаж, состоящий из 450 человек, уходящих в автономное плавание сроком на год! Это я к тому, что о моряках и рыбаках в Советском Союзе всё-таки заботились и выбор лекарств у нас был.

Взвесили мы нашего котика, и оказалось, что весит он 1300 грамм, хотя среднестатистический вес трехмесячных котят колеблется от 1770 до 2200 грамм.  Составили пропорции по сравнению с человеческим весом в 70 килограмм и высчитали необходимые дозы. Ну, это была простая работа, и даже для такого неопытного врача,  каким был в ту пору я, она не представляла никакой сложности. Терапия началась. По три раза в день котика пыряли иголками без всякой пощады, потому что других шансов вытащить его из объятий смерти мы не видели. Да надо сказать, что он не очень-то и реагировал на эти инъекции. Наверное, наряду с двигательной, у него была поражена и чувствительная иннервация. Помимо медикаментозной терапии я подключил  физиотерапию, которая поначалу заключалась в массаже передних и задних конечностей и животика. Эти усилия принесли некоторые плоды. Двигательная активность котика нарастала, он стал чаще перемещаться по каюте ползком и даже сам уже мог пить воду. Видя такой прогресс, я решил подключить к делу лечебную физкультуру. А как это сделать? Читайте внимательно, сейчас я вам всё расскажу.

 В нашем лазарете имелись два шикарных инфекционных бокса. Они предназначались для изоляции  пациентов, заболевших особо опасными инфекциями, а когда их не было, просто использовались как стационарные койки. В каждом из них была отдельная палата с койкой и современный санузел, в котором была ванна, унитаз и рукомойник. Все шикарное, новое, польское. В эти санузлы была даже проведена забортная морская вода и горячий 120˚ пар под давлением, чтобы можно было, набрав полную ванну забортной воды и подогрев её паром до необходимой температуры, принимать морские ванны. Но мы, конечно, никому такое экзотическое лечение не назначали. Только пусти в промтолпе слух, что в лазарете можно принимать морские ванны, сейчас ринутся всем кагалом и загадят лазарет так, что за год не отмоешь. Да и мы сами этой благостью не пользовались. Как-то страшно было нам лезть в морскую воду, добытую с семиметровой глубины холодного Охотского моря.

 А вот для лечения котёнка я ванну использовал. Методика была такая:  я сделал шлейку точно по размерам пациента. Наверху, на уровне холки, у неё было кольцо, за которое котёнка можно было подвесить без всякого вреда. Я наполнял ванну тёплой

водой и потихоньку погружал в неё котенка на поводке, прикреплённом к шлейке. Поначалу никакого эффекта от таких погружений не было, котёнок был в полной атонии, голова его склонялась набок,  и казалось, что если его опустить ещё глубже, он просто безропотно захлебнётся. Но не тут-то было. Выбора у меня всё равно не было, и я продолжал миллиметр за миллиметром погружать котёнка в воду всё глубже и глубже. И вот, когда вода уже была готова к тому, чтобы хлынуть ему рот, сработали какие-то глубинные рефлексы, направленные на  мобилизацию последних усилий по спасению жизни. Передние и задние лапки хаотично задёргались. Я тут же вытащил котёнка из воды, тщательно высушил его полотенцем и феном (фен тоже был поставлен Гданьской судоверфью) и отнёс его в каюту. Как говаривал позднее первый и последний президент Союза Советских Социалистических Республик М. С. Горбачёв, процесс пошёл! Теперь наряду с инъекциями и массажем я два раза в сутки носил котёнка в лазарет и погружал его в ванну с тёплой водой. Движения его становились всё более уверенными и координированными. Они уже вполне походили на движения плавающего животного, и голову над водой он держал уже уверенно, не допуская попадания её в рот и в нос. Наконец, пациент так наловчился, что стал подплывать к бортику ванны и  цепляться за него передними лапами, пытаясь выскочить из воды. На суше, то есть на палубе, его успехи также прогрессировали. Он стал активнее ползать, а месяц спустя и ходить враскачку, на полусогнутых, трясущихся от напряжения ногах. Ел и пил он сам, а физиологические отправления были в норме. Стало ясно, что болезнь отступает и умирать котик не собирается. До сих пор он у нас оставался безымянным. Боясь искушать судьбу, а также не желая его персонифицировать, чтобы не усиливать свои страдания в случае неблагоприятного исхода, мы называли его просто котик, котёнок. Теперь же было решено, что пора ему обрести настоящее имя. Назвали его в память предшественника, погибшего в поленнице дров в Тернее, Гошей. Гоша II, под таким именем он и будет дальше фигурировать в нашем рассказе.

Между тем среди судовой публики пошли слухи, что на этот раз никакого захода в иностранные порты не будет, следовательно и рейс не будет считаться заграничным. А это значит, что прощай валюта. Валюта в доходах моряка  загранплавания составляла тогда до 50%. В лазарет целой толпой хлынули хитрожопые старослужащие, симулирующие обострения различных заболеваний. Их целью было добиться от меня рапорта на списание с судна по состоянию здоровья,  удрать с парохода, приехать во Владивосток, рассказать в судовом отделе поликлиники БМСЧР, что у них на пароходе есть молодой врач-дурак, который ни с того,  ни с сего списывает всех с парохода,  а сами они ни на что не жалуются и знать не знают, почему их списали. Затем за взятку или же по блату пройти новую медкомиссию и с чистеньким санитарным паспортом устроиться на другой пароход, который гарантированно пойдет в загранку. Вот тебе и валюта, вот тебе и денежки. Вся трудность была в том, что молодого советского врача в мединституте как овчарку натаскивали на  убеждение в том, что больных нужно любить, внимательно их слушать и что анамнез, рассказанный больным,  это и есть 90 % диагноза. О таких вещах, как симуляция и аггравация нам сообщали в мединституте в самых общих чертах, а о том, что существуют целые армии злонамеренных пациентов, использующих эти приёмы в корыстных целях, мы вообще никакого представления не имели.

 Я с этими хитрованами крепко вляпался в предыдущем рейсе на «Светлом луче», списав их целую кучу на берег, чем вызвал гнев капитана-директора и получил строгий выговор (правда устный) от заведующей судовым отделом поликлиники рыбаков, которая скорее всего сама же и крышевала этих старпёров – подчищала им амбулаторные карты и способствовала получению чистеньких санитарных паспортов. Таким образом они, когда им было нужно прорваться на выгодный рейс, становились просоленными, крепкими моряками, готовыми к самой тяжелой работе в суровых морских условиях, а когда нужно было откреститься от невыгодного рейса, превращались в старых, больных ветеранов флота, наживших в многолетних трудах различные болезни, требующие лечения. Это была не такая уж простая проблема. Попробуй, разберись,  кто из них болен, а кто нет, если некоторые из них, придя на приём, валялись в корчах на палубе лазарета, крича как бы от боли и симулируя обострение язвенной болезни! Но я был уже парень с опытом. Нарываться второй раз на гнев начальства мне не хотелось, и я перестал их списывать. Острую хирургическую патологию исключал Евгений Михайлович, а я говорил этим псевдопациентам, что всё остальное будем лечить в условиях судового лазарета, в том числе и в стационарных условиях. Говорил и о том, что все сведения о течении болезни будут занесены в амбулаторную карту и санитарные паспорта, а затем будут доложены на рейсовом отчете в судовом отделе поликлиники БМСЧР. Поток хитрованов резко иссяк, но я заслужил неприязнь нескольких влиятельных людей,  старослужащих мореманов, членов партии и различных общественных организаций.

Шло время. Котик Гоша II жил себе, поживал и добра наживал. И забавлял нас, внося разнообразие в монотонную морскую жизнь, и  приносил заботы,  периодически справляя нужду не там, где было положено. На камбузе ему неофициально была выделена мясная пайка, так что он не бедствовал. Много пришлось поесть ему и рыбы из прилова. Специальных кормов для кошек в те времена в СССР не существовало, а об опасности кормления кошек рыбой мы ничего не знали. Видели в детстве мультфильм «Кот-рыболов». Там котик ловил рыбу на удочку. Ну, и хорошо. Значит, кошки рыбу любят. Гонял  он на своих четырех лапах по всей каюте, запрыгивал на вешала и гадил во всех углах. В этом отношении он оказался очень противным, а может быть, болезнь так повредила  какие-то его нервные центры, что  он стал неспособен к соблюдению чистоплотности.

 Наступил март 1982 года. Срок беременности моей жены стал таким, что её пребывание на пароходе стало уже и неприличным и небезопасным. Пора было отправлять её на Родину. Компанию ей составили еще 3 – 4 судовые девушки, находившиеся в таком же положении. Дождались мы парохода-перегрузчика, и наступил день разлуки с любимыми. Собрались мы все на юте, дело было к ночи, небо над нами сияло яркими звёздами и выглядело необычно. Матёрые мореманы тыкали в него пальцами, пытаясь показать нам Южный крест. Но я ничего не видел, так как очень волновался. К нашему борту пришвартовался пароход-перегрузчик, девушек посадили в специальную корзину, напоминающую огромную клетку для попугаев, поставленную на колесо от Камаза, вирамайнальщик****взмахнул лебёдчику руками, корзина взлетела в воздух и через пять минут все будущие мамы оказались на палубе перегрузчика. Палубная команда быстро отдала швартовы и расстояние между судами стало стремительно увеличиваться. Мы махали девушкам руками, они махали нам руками в ответ, все что-то пытались кричать до тех пор, пока темная тропическая ночь не сделала наши пароходы невидимыми друг для друга. Остались мы с котом Гошей II вдвоём. Опять медленно потянулись морские будни.  В мае месяце я получил сообщение о том, что у меня родился сын Богдан.

Рейс, как нам и обещали с самого начала, всё-таки оказался визированным. Район  нашей работы назывался ЮВЭТО-Юговосточная экспедиция Тихого океана. Предполагалось, что мы будем работать на траверзе побережья Чили и Перу, но реально мы находились между Перу и Эквадором. Наконец наступил торжественный день захода в иностранный порт. Нам предстояло посетить Бальбоа-порт, находящийся с тихоокеанской стороны Панамского канала. Все это было очень интересно и увлекательно, но к теме нашего рассказа не относится. Единственное, что её может касаться, это  тот момент, что в порту Бальбоа Гоша II впервые в жизни ступил своей кошачьей лапой на сушу. Я использовал для этого ту самую шлейку, в которой он принимал морские ванны, приделал к ней длинный, крепкий поводок и снес его по трапу на пирс недалеко от парохода. Там оказался небольшой газончик с травкой и наш бедолага, оправившись от психоэмоционального шока,  вдоволь на ней порезвился. Портовые негры с серо-фиолетовыми мордуленциями ласково смотрели на него и что-то одобрительно лапотали по-своему. Молод я был и глуп. Хорошо, что не увидел меня с котом никто из сотрудников санитарной службы порта. А не то кормить бы ему рыб в прибрежных водах Панамы.

Наконец,  во второй половине октября 1982 года по спикеру раздался торжественный голос капитана-директора, вещающий о том, что плавбаза «Рыбак Приморья», выполнив очередное производственное задание, снимается с якоря и направляется из района промысла в порт приписки Владивосток! Затем прозвучала команда: «Боцману на бак! Вира якорь!», и грянула Славянка. Влюблённые парочки зарыдали и бросились друг к другу в объятия, предчувствуя кто неизбежную разлуку на берегу, а кто и суровые объяснения с женами.

В первых числах декабря мы пришвартовались во Владивостоке на песках у Мальцевской переправы, как раз застали последние дни жизни Генерального секретаря КПСС Л. И. Брежнева. Здесь Гоша II  во второй, и уже в последний, раз в своей жизни погулял по землице и по песочку.  Естественно, тоже на поводке. Вся его дальнейшая жизнь проходила в городских квартирах. Прожил он у меня до 1991 года, помог мне выдержать тяготы трёх моих браков  и умер от традиционной для некастрированных котов причины, от острой задержки мочи. Какая болезнь с ним приключилась на пароходе, было ли это следствием воздействия на его организм мощного СВЧ-излучения судовой радиостанции, как утверждали матёрые мореманы, или же это было какое-то острое аутоиммунное демиелинизирующее заболевание по типу паралича Ландри или синдрома Гийена-Барре,***** я так и не знаю.  Сам я узнал о существовании таких заболеваний только в середине 90-х годов, когда, работая анестезиологом-реаниматологом в городской клинической больнице СМП № 1 на Первой речке столкнулся с ними на практике.

*Жидкость для  растирания при суставных болях на основе ментола, новокаина и анестезина, растворенных в спирте.

**Как то раз, в феврале 2026 года, находясь на дежурстве, я созвонился со своим старинным другом и коллегой О. Ю. Волошкевичем. Этот Волошкевич, в отличие от меня, вырос в Приморском крае и в детстве был знаком с Евгением Михайловичем Шевченко. Жизнь и судьба этого яркого человека интересовали моего друга, и он с усердием разыскивал всю информацию, которая касалась его. И вот оказалось, что на сайте ОО ЛИТО «Родник», которое действует в городе Партизанске Приморского края, в статье Литературный Сучан (Сучан, это старинное название Партизанска) есть такая информация: «Евгений Михайлович Шевченко приехал в Сучан в 1955 году, после окончания Кубанского мединститута. Хирург, главный врач Северо-Сучанской больницы, в феврале 1960 года перевёлся на плав-завод Алма-Ата. Член литературного объединения при редакции газеты “Красный сучанец”. В 1960 году его рассказ “Кедрёнок” стал победителем городского литературного конкурса молодёжи. Автор стихов и рассказов. В 1961 году вернулся в Сучан, но вскоре уехал… Дальнейшая судьба неизвестна”. Ниже было приведено стихотворение Евгения Михайловича «Друг солдата», в котором рассказывалось о братской встрече советского и американского солдат в 1945 году в поверженной Германии.

***Главное управление рыбной промышленности Дальнего Востока «Дальрыба» было образовано приказом № 1 Главного управления рыбной промышленности при Совете Министров РСФСР от 1 ноября 1959 года и постановлением Совета Министров РСФСР от 19 ноября того же года. В состав вошли «Приморрыбпром», «Сахалинрыбпром», «Камчатрыбпром», Управление китобойных флотилий и тресты «Магаданский», «Нижнеамурский», «Охотский». На основании постановления Совета Министров СССР от 25 декабря 1975 года за № 1047 «О генеральной схеме управления рыбным хозяйством» 17 февраля 1976 года был издан приказ Министерства Рыбного хозяйства СССР о создании Всесоюзного рыбопромышленного объединения Дальневосточного бассейна на базе «Дальрыбы». В непосредственное подчинение ВРПО «Дальрыба» включили производственные объединения Приморья, Сахалина, Камчатки, Магадана, Управление «Востокрыбхолодфлот», Управление производственных флотилий «Дальморепродукт», Владивостокский, Находкинский рыбные порты, а также строительные, научные, сбытовые и прочие предприятия и организации.

**** Вирамайнальщик – важная персона при проведении погрузочно-разгрузочных работ на пароходах. Судовые лебёдки устроены почему-то таким образом, что сам лебедчик не видит (или плохо видит) то, что происходит с грузом. Поэтому внизу, в зоне видимости лебёдчика, стоит специальный человек – вирамайнальщик, который руками делает особые  движения, обозначающие вира-поднять или майна-спустить. Ориентируясь на сигналы, подаваемые вирамайнальщиком, лебёдчик уже действует более уверенно. Должность вирамайнальщика очень ответственная, несмотря на смешное название. Его неправильные действия могут привести к большим убыткам и даже к трагическим последствиям.

***** Восходящий паралич Ландри (синдром Ландри) — симптомокомплекс, характеризующийся развитием вялых параличей мышц, которые, начавшись с ног, распространяются вверх, постепенно захватывая мускулатуру туловища, рук, мышцы лица, глотки, гортани, языка. Заболевание впервые описал французский врач J. В.О. Landry в 1859 году.

 Восходящая форма синдрома Гийена-Барре — острого, быстро прогрессирующего аутоиммунного поражения периферической нервной системы.

Эпилог

Вот и закончилось моё повествование о кошках, с которыми мне пришлось встретиться в море. С кем-то из них  я прожил месяцы, с кем-то годы. Они и по сегодняшний день живы в моей душе и моём сердце.

Сами видите, кто-то из этих кошек ничем не болел в море, и даже успешно рожал котят, кто-то перенес смертельное, почти безнадёжное заболевание, но, отмечаю с гордостью, что не без моей помощи всё-таки выкарабкался из цепких объятий смерти. У меня не сложилось впечатление, что кошки каким-то особым образом плохо переносят пребывание в море. Во всяком случае, уж во времена парусного флота, как это изображено на картине  итальянского художника Назари, никакого мощного СВЧ-излучения судовой радиостанции не было и в помине, значит,  котам в те времена на судах вообще была лафа – ходи где хочешь, охоться на жирных судовых крыс да наслаждайся жизнью. О своем отношении к идее влияния на здоровье кошек этого самого СВЧ-излучения я уже высказывался. Я не знаю, оказывает оно какое-либо действие или нет. Вопрос этот для меня и по сей день остается неразрешенным. Знаю на опыте, что на судовых крыс, тараканов и людей точно не оказывает.

Если написанное мною представит интерес для кого-либо, я буду очень рад.

Санкт-Петербург, Токсово